Эпилог. (18+, Годжо, Сукуна)

Сатору пришёл в себя от ощущения падения, которого не было. Он лежал на спине, уставившись в… никуда. Не в небо, не в потолок, а в бесконечную, лишённую глубины серую пустоту. Она не была ни светлой, ни тёмной. Она просто была. Воздух был неподвижен, безвкусен и лишён запаха, словно его никогда не касалось дыхание жизни. Он сел, костяшки его пальцев побелели, впиваясь в холодную, идеально ровную землю. Под ним был не песок, не трава, а нечто вроде уплотнённого пепла, серого и безжизненного. И посреди этого бескрайнего Ничто стоял остров. Старый японский дом с потемневшим деревом и бумажными ширмами, прижавшийся к крошечному, но неистово яркому саду. Зелень листьев кричала о жизни так яростно, что резала глаза. Это был единственный цвет во всей вселенной. И на веранде этого дома, спиной к пустоте, сидел он. Сукуна. Он сидел неподвижно, как идол, его могучее тело, теперь принадлежавшее только ему, казалось, было высечено из самого мрака. Он не смотрел на Сатору. Его взгляд был устремлён внутрь, в бесконечные коридоры его собственного сознания, или, возможно, он пытался силой воли растворить этот жалкий островок реальности. — Что ты наделал? — голос Сатору прозвучал хрипло, непривычно тихо в этой всепоглощающей тишине. — Где Юдзи? Это твоих рук дело? Сукуна медленно, нехотя перевёл на него взгляд. В его глазах не было привычной насмешки или ярости. Лишь холодная, бездонная скука вечности. — Если бы это было моей работой, тебя бы здесь не было, — его голос был ровным, без эмоций. — Пацан устал. Его тело и душа не пережили бы тот взрыв. Сейчас он спит глубоко внутри, в безопасности. Единственный способ сохранить сосуд — это дать мне полный контроль. — Он снова отвернулся, чтобы созерцать Ничто. — А что до этого места… спроси у своей ведьмочки. Она, кажется, устроила нам ловушку получше любой из моих. Он ленивым жестом указал большим пальцем в сторону дома. — Она внутри. И, предупреждаю, видок не для слабонервных. Не буди её слишком рано. Ледяная дрожь пробежала по спине Сатору. Он поднялся и, не сводя с Сукуны взгляда, прошёл мимо него в дом. Прохлада и знакомые запахи ударили в нос — древесина, сушёные травы, слабый, едва уловимый аромат её духов. И ещё что-то. Медный, тяжёлый, знакомый. Запах крови. Его взгляд скользнул по главной комнате. Небольшой низкий столик был перевёрнут. Две пиалы лежали на полу, одна разбита пополам. И следы. Тёмные, липкие брызги и мазки на соломенных матах, ведущие в дальний угол, где царила тень. Сначала он увидел только расплывчатое пятно — чёрный шёлк, растрёпанные черные волосы, раскинувшиеся по полу словно нимб. Он сделал шаг, потом другой, сердце заколотилось где-то в горле. Мозг отказывался складывать картинку воедино. И тогда он увидел всё. Айра лежала на боку, подогнувшись, как сломанная кукла. Её черный халат был распахнут, обнажая слишком бледную, почти фарфоровую кожу, иссиня-белую на рёбрах. Всё её тело, от подбородка до тонких лодыжек, было испещрено алыми дорожками засохшей и свежей крови, будто кто-то писал на ней кощунственные иероглифы. Но главное было в центре груди. Ужасающий, рваный шрам, глубокий и тёмный. Он пульсировал слабым, едва живым светом, и по его краям сочилась розоватая сукровица. Сатору рухнул на колени рядом с ней, его пальцы дрожали, когда он потянулся к её шее, ища пульс. Он боялся прикоснуться, боялся, что она рассыплется в прах. — Айра… — его шёпот прозвучал как раскат грома в тишине комнаты. Под его пальцами кожа была холодной, но живой. Слабый пульс бился в такт с мерцанием раны. Облегчение, такое острое, что оно было сродни боли, ударило ему в грудь. Он сорвался с места, нашел в углу кувшин с водой и лоскут чистой ткани. Вернулся, осторожно, с нежностью, которой, казалось, не было места в этом мире, стал стирать кровь с её лица, с её губ. Она застонала. Тихий, хриплый звук, полный бесконечной усталости. Её веки дрогнули, и из-под них показалась чёрная бездна зрачков. Они медленно сфокусировались на его лице. В них не было ни страха, ни удивления. Лишь глубокая, вселенская усталость и… понимание. — Он… пытался разрушить иллюзию, — прошептала она, и её голос скрипел, как песок. — Думал, что это моя территория… что если уничтожить ядро, всё исчезнет. Сатору сглотнул ком в горле, продолжая промокать её кожу мокрой тканью. — Почему не исчезло? — Потому что это не иллюзия, — она закрыла глаза, собрав силы. — Это… реальность. Единственная, что осталась. Я поймала нас в последний момент. Инстинкт выживания… сильнее любого заклинания. Мы не в барьере, Сатору. Мы — вне. И я не знаю… есть ли возвращение. Он замолчал, осознание ударило его с новой силой. Вечность. Он посмотрел на её шрам, на её истощённое тело. Он был Сильнейшим, но был бессилен против этого. Прошло время. Возможно, час. Возможно, день. В этом месте время потеряло свой смысл. Серое не-небо не менялось. Айра лежала на футоне, который Сатору перенёс в центр комнаты. Её рана затягивалась с пугающей, нечеловеческой скоростью, оставляя после себя лишь багровую, свежую кожу. Она дышала ровнее, но в её глазах по-прежнему стояла пустота. Сукуна вошёл без стука. Он остановился на пороге, его огромная фигура заполнила проём. Его взгляд скользнул по Сатору, склонившемуся над Айрой, и остановился на ней. — Живёшь, — констатировал он без эмоций. — К сожалению, — тихо ответила она. — Твоя Территория. Ты чувствуешь её границы? — Я чувствую только нас троих. И больше ничего. Всегда. Сукуна издал низкий, похожий на рычание звук. Он отвернулся и вышел обратно в сад. Его молчаливая ярость витала в воздухе гуще запаха крови. Сатору провёл рукой по её волосам. Это было странное, непривычное действие для него. Но здесь, в этом Ничто, все привычные правила рушились. — Он прав, — прошептала она, глядя в потолок. — Это моё творение. Моя тюрьма для нас всех. — Ты спасла нас, — поправил он твёрдо. Он оставался с ней, пока она не погрузилась в беспокойный сон. Потом вышел на веранду. Сукуна стоял у края сада, на самой границе, где зелень обрывалась и начиналось серое Ничто. Он был неподвижен, как скала. — Что будем делать? — спросил Сатору, останавливаясь в нескольких шагах от него. — Мы? — Сукуна фыркнул, не оборачиваясь. — Ничего. Ты будешь нянчиться с ней. Я буду ждать. Рано или поздно она либо умрёт по-настоящему, либо найдёт способ вырваться. Или я найду его в ней. — Ты же видишь, она не контролирует это! — А я ей не верю,— наконец обернулся Сукуна. Его глаза светились красным в полумраке. — Всё, что она говорит, всё, что она делает — может быть частью техники. Её истинная магия не в силе, а в подчинении. И мне интересно, как долго твой разум выстоит против её шёпота в этой тишине. Он повернулся спиной, закончив разговор. Сатору остался стоять один, ощущая леденящий холод не от его слов, а от безысходности, которая их окружала. «Ночь» опустилась над домом. Поскольку солнца не было, ночь определялась лишь лёгким потемнением серой пелены снаружи и глубокими, насыщенными тенями внутри. Айра первой нарушила её, медленно поднявшись. Её движения были отработанно-плавными, будто она разыгрывала старый, знакомый ритуал, но лёгкая дрожь в кончиках пальцев, поправлявших ворот кимоно, выдавала напряжение. — Я сделаю чай, — её голос прозвучал хрипло, но уже твёрже. Он был точкой опоры в этом безумии, возвращением к бытовому, пусть и иллюзорному. Она скрылась в глубине дома. Сатору остался стоять на веранде, спиной к пустоте, чувствуя на себе тяжёлый, неотрывный взгляд Сукуны. Тот не двигался, его лицо было каменной маской, но в алом свечении глаз копилась энергия, готовая вырваться наружу. Сатору повернулся и пошёл за ней, не удостоив Короля ответным взглядом. Это было его молчаливое утверждение: Моё место сейчас — с ней, а не в твоих больных фантазиях. Внутри пахло пылью, старой древесиной и слабым, но упрямым ароматом сушёных трав, витавшим в воздухе, словно дух самой хозяйки. Айра уже разжигала небольшой очаг, её силуэт вырисовывался на фоне слабого пламени. Сатору присел у входа, наблюдая за ней. Он видел, как она время от времени замирает, прислушиваясь не к звукам, а к чему-то внутри, к тихому шепоту своих сожителей, который теперь, в этой тишине, должен был звучать для неё оглушительно. — Они негодуют? — тихо спросил он. Она вздрогнула, не ожидавшая вопроса. — Нет, — ответила она, помешивая что-то в котле. — Они… затихли. Как будто боятся, что пустота снаружи просочится и внутрь. Она налила себе немного чая и отпила, просто чтобы попробовать. — Вкус… другой. Всё здесь другое. Даже вода. Безвкусная. Мёртвая. Сукуна вошёл, не скрывая своего присутствия. Он прошёл через комнату, словно Сатору был лишь частью интерьера, и остановился у стола. — Ты поишь нас этой блёклой похлёбкой, чтобы мы стали такими же блёклыми и покорными? — его голос был ровным, но в нём слышалась насмешка. Сатору встал, его тень накрыла Айру. — Хватит. Сукуна наконец перевёл на него взгляд. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Защищаешь? Мило. Напоминаешь щенка, тявкающего на гору. Они стояли друг напротив друга, и воздух между ними сгущался, заряжаясь проклятой энергией, которой некуда было деться. Айра положила руку на предплечье Сатору. Прикосновение было лёгким, но оно заставило его вздрогнуть и отступить на шаг. — Будем пить чай, — сказала она просто, разливая безвкусную жижу по трём чашкам. Они пили в тишине. Сукуна — стоя у стены, отвернувшись, демонстративно показывая своё презрение к этому действу. Сатору — сидя рядом с Айрой, его плечо касалось её плеча, и это прикосновение было единственным тёплым, живым местом во всей вселенной. Айра — смотря в свою чашку, но видя что-то далёкое, за её пределами. Когда она поставила чашку, её рука дрогнула, и остатки чая пролились на её кимоно, оставили тёмное, уродливое пятно. Она смотрела на него с странным отвращением. Сукуна, заметив это, фыркнул. — Беспокоишься о внешности? Здесь не на кого производить впечатление, ведьма. — Это не про впечатление, — тихо ответила она, всё так же глядя на пятно. — Это про… порядок. Последние крупицы его. Ты же вырвал моё сердце, но не смог вырвать привычку к чистоте. Она поднялась и вышла в сад, к небольшому колодцу, который был частью иллюзии, но, казалось, давал настоящую воду. Сукуна наблюдал за ней, его взгляд стал пристальным, заинтересованным. Он оттолкнулся от стены и пошёл за ней. Сатору сделал движение, чтобы последовать, но остановился. Что-то в позе Сукуны, в его внезапной собранности, говорило, что это не просто очередная провокация. Айрa стояла на коленях у колодца, смочив край кимоно и пытаясь оттереть пятно. Её движения были резкими, почти яростными, будто она пыталась стереть не грязь, а саму память о ней, о случившемся. Сукуна подошёл сзади. Он не касался её. Он просто смотрел, как она трет ткань, как её плечи напряжены, как черные волосы выбиваются из небрежного пучка и падают на лицо. — Бесполезно, — произнёс он, и в его голосе не было насмешки. Был холодный, констатирующий факт тон. — Грязь — это часть тебя теперь. Как и я. Как и он. Ты пытаешься отмыть то, что стало твоей сутью. Она замерла, её руки опустились на колени. Она не оборачивалась. — Я не хочу, чтобы это было моей сутью. — Твои желания ничего не значат здесь. — Он сделал шаг вперёд. — Здесь есть только факты. Факт — ты создала это место. Факт — я в нём. Факт — он здесь. И факт… — он наклонился, и его губы почти коснулись её уха, — …что ты до сих пор не осознала, что именно ты — центр этого мира. Не его правила, не его границы. Ты. Твой страх. Твое отвращение. Твоя тоска. Твоя… плоть. Его рука протянулась вперёд, но не к ней. К воде в колодце. Он зачерпнул пригоршню и медленно вылил ей на шею, на спину, на то место, где ткань пропиталась грязью. Ледяная вода заставила её вздрогнуть и издать тихий, подавленный звук. — Видишь? — его голос стал тише, почти задумчивым. — Вода мокрая. Холодная. Ощущение — реальное. Твоя кожа покрывается мурашками. Это — единственная правда. Всё остальное — шепот в твоей голове. Он вылил ещё воды, и на этот раз она не вздрогнула. Она сидела неподвижно, сгорбившись, слушая его. Его слова падали в тишину, как камни в бездонный колодец. — Ты пытаешься отмыться, чтобы почувствовать себя прежней. Но прежней больше нет. Есть только та, что сидит здесь, в грязи, с дырой в груди, в обществе двух монстров. Прими это. И может быть тогда… может быть ты поймёшь, как отсюда выбраться. Не силой. Осознанием. Тишина была гуще и тяжелее, чем пустота за пределами сада. Она висела между ними, напряжённая, звенящая, как струна, готовая лопнуть. Айра медленно поднялась с колен. Вода стекала с её шеи по спине, холодными ручейками проникая под ткань, заставляя кожу покрываться мурашками. Но она не пыталась вытереться. Её взгляд был прикован к Сукуне, и в её обычно бездонных глазах плясали тени — отражение той внутренней бури, что он в ней поднял. Он смотрел на неё с тем же холодным, аналитическим интересом, с каким изучал ранее пустоту. Как будто она была просто ещё одним феноменом этого места, который требовалось понять, разобрать на части. Сатору сделал шаг вперёд. «Отойди от неё», — прозвучало у него в голове, но слова застряли в горле. Потому что он видел не страх в позе Айры. Он видел вызов. Признание. И что-то ещё, тёмное и влажное, что заставило сжаться его живот холодными спазмами ревности. Сукуна проигнорировал его полностью. Он сделал шаг навстречу Айре, и ещё один, пока не оказался так близко, что его грудь почти касалась её мокрого плеча. Он поднял руку, и Сатору замер, ожидая удара, очередного акта насилия. Но он просто провёл тыльной стороной пальцев по её щеке, по линии скулы. Движение было поразительно нежным, почти ласковым, и от этого — в тысячу раз более пугающим. Кожа под его прикосновением вспыхнула алым румянцем, резким контрастом на фоне мёртвенной бледности. — Ты дрожишь, — констатировал он, и его голос был низким, бархатным, предназначенным только для неё. — Не от холода. От осознания. Наконец-то. Его пальцы скользнули вниз, к вороту кимоно, к тому самому грязному пятну. Он сжал ткань в кулак, и раздался тихий звук рвущегося шёлка. Айра ахнула, коротко и прерывисто. Сатору увидел, как её зрачки расширились, поглощая радужку, как её губы приоткрылись в беззвучном стоне. — Сукуна, — предупредил Сатору, и его собственный голос прозвучал хрипло, чужим. Король Проклятий обернул голову, впервые за вечер прямо взглянув на него. В его алых глазах горела не ярость, а нечто более древнее и первобытное — чистое, ничем не приукрашенное доминирование. — Ты хочешь помешать? — спросил он мягко. — Или хочешь посмотреть? Эти слова повисли в воздухе, грязные и неотвратимые. Сатору почувствовал, как по его спине пробежал ледяной пот. Он ненавидел его. Ненавидел каждую частичку его существа. Но он также чувствовал тёмное, запретное любопытство, шевелящееся где-то в глубине. Любопытство — и признание той странной правды, что витала в этом месте: они были зеркалами друг для друга. И Айра была тем экраном, на котором их тени сплетались воедино. Пока Сатору боролся с собой, Сукуна вернулся к Айре. Он рванул кимоно сильнее, обнажив её плечо, ключицу, верх груди с багровым, свежим шрамом. Его голова склонилась, и он провёл языком по этой нежной, новой коже — долгим, влажным, неумолимым движением. Айра вздрогнула всем телом и издала звук, нечто среднее между стоном и сдавленным рыданием. Её руки вцепились в его одежду, не отталкивая, а притягивая. Её глаза были закрыты, ресницы подрагивали на бледных щеках. — Он ласкает тебя, — прошептал Сукуна её в губы, его дыхание обжигало. — А я… я напоминаю тебе, что ты такое. Плоть. Кровь. Боль. И ничего больше. Он захватил её губы своим ртом в поцелуе, который не имел ничего общего с нежностью. Это было завоевание. Сатору видел, как его язык грубо вторгается в её рот, как его зубы смыкаются на её нижней губе, заставляя её снова ахнуть — на этот раз от боли, смешанной с чем-то невыразимо порочным. Сатору не мог больше стоять. Не мог дышать. Каждая клетка его тела кричала, чтобы он вмешался, чтобы он убил его, чтобы он вырвал её из этих объятий. Но его ноги были прикованы к полу. Его взгляд был прикован к ним. Сукуна, не отрывая рта от её, повернул её, прижал спиной к себе. Его руки скользнули под разорванное кимоно, сжали её грудь, пальцы впились в нежную кожу, оставляя красные следы. Айра выгнулась в его руках, её голова откинулась на его плечо, и из её горла вырвался долгий, прерывивый стон, когда он ущипнул её сосок, грубо, почти жестоко. — Смотри, Сатору, — Сукуна произнёс его имя впервые за весь вечер, и оно прозвучало как плевок. — Смотри, как она тает от боли. Это единственный язык, который она понимает по-настоящему. Одна его рука опустилась ниже, скользнула по её животу, рванула тонкую ткань исподнего. Айра замерла, её дыхание стало частым, поверхностным. Сукуна прикусил её мочку уха, и она взвизгнула. — Он входит в тебя с нежностью? — он шипел ей прямо в ухо, и его пальцы работали между её ног, грубо, без прелюдий, и Сатору видел, как её тело напрягается и подаётся вперёд одновременно. — Он боится сделать тебе больно? Жалкий слабак. Боль — это то, что делает тебя реальной. Он вошёл в неё с одного резкого, безжалостного толчка. Айра вскрикнула — громко, пронзительно, и этот звук пронзил тишину их мира, как нож. Её ноги подкосились, но он удерживал её на весу, его руки сковывали её бёдра, его тело двигалось в ней с жестокой, неумолимой ритмичностью. Сатору стоял и смотрел. Его кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони, выступали капли крови. В его голове бушевал ураган из ярости, стыда и… возбуждения. Тёмного, гнетущего, отвратительного возбуждения. Он ненавидел Сукуну. Он ненавидел себя за то, что не двигался с места. И он ненавидел Айру за тот тихий, сдавленный стон, что вырывался из её губ с каждым толчком, за то, как её тело отзывалось на эту грубость, как она терлась о него задом, ища ещё большего трения, ещё большей боли. Сукуна поймал его взгляд и ухмыльнулся — ухмыльнулся широко, по-звериному, обнажая зубы. Он знал. Он видел смятение в его глазах, тот внутренний раздор, и наслаждался им. — Она кончает, — прохрипел Сукуна, и его движения стали резче, глубже, выбивая из Айры всё более громкие, беспомощные звуки. — Кончает от того, что я рву её на части. Какая же ты шлюха, Айра. Какая же ты прекрасная, грязная шлюха. Его собственное дыхание сбилось, и он, наконец, замолчал, уткнувшись лицом в её шею, его тело напряглось в финальном, мощном толчке. Айра затряслась в его руках, её крик замер где-то в горле, превратившись в беззвучный, судорожный вздох. Наступила тишина. Слышно было только их тяжёлое, прерывистое дыхание. Сукуна медленно выпустил её, и она рухнула на колени, вся дрожа, опираясь на руки, её спина была влажной от пота, её разорванное кимоно сползло, обнажая синяки и следы от его пальцев. Сукуна поправил одежду. Его взгляд упал на Сатору. — Твой ход, — сказал он просто, и в его голосе не было ни вызова, ни насмешки. Была лишь усталая, безразличная констатация факта. — Прибери свою игрушку. И он развернулся и ушёл в дом, оставив их двоих — Сатору, стоящего в оцепенении, и Айру, ползающую на коленях в грязи у колодца. Сатору сглотнул ком в горле. Его тело дрожало от невыплеснутой ярости, от стыда, от желания. Он медленно подошёл к ней и опустился на колени перед ней. Он протянул руку, чтобы коснуться её плеча, но она вздрогнула и отпрянула, как от удара. — Не трогай, — её голос был беззвучным шёпотом, полным отчаяния и самоотвращения. — Не трогай меня сейчас. Я… я грязная. Сатору замер. Он посмотрел на её сгорбленную спину, на синяки, на следы от зубов на её плече. Он посмотрел на её руки, вцепившиеся в землю, как будто она пыталась удержаться от падения в пропасть. И тогда его собственная ярость, наконец, нашла выход. Не на Сукуну. На неё. На её покорность. На её принятие. Он схватил её за волосы и грубо заставил поднять голову. Она вскрикнула от неожиданности, и её глаза, полные слёз, встретились с его. — Да, — прошипел он, его лицо было искажено гримасой, которую он сам не узнавал. — Ты грязная. И ты моя. Он притянул её к себе и захватил её губы в поцелуе, который был ничем не лучше того, что только что подарил ей Сукуна. В нём была вся его накопившаяся ярость, отчаяние, тёмное возбуждение, которое он ненавидел в себе. Он чувствовал на её губах вкус крови — то ли её, то ли его, то ли Сукуны — и это только подстегнуло его. Он повалил её на землю, на холодную, влажную грязь, и срывал с неё остатки одежды. Она сопротивлялась слабо, её тело было слабым и истощённым после всего, но когда он вошёл в неё — так же резко, так же безжалостно, как это сделал Сукуна — она обвила его ногами и притянула его глубже, её ногти впились в его спину, оставляя царапины. Он двигался в ней, и это было не про любовь, не про утешение. Это было про месть. Месть Сукуне за то, что тот был прав. Месть ей за то, что она заставила его чувствовать это. Месть самому себе за свою слабость, за своё тёмное любопытство. Она плакала под ним, тихо, беззвучно, но её бёдра двигались навстречу ему, её тело отзывалось на каждое его движение с животной, неподдельной жаждой. Когда он кончил, он рухнул на неё, чувствуя, как её тело вздрагивает под его в последних судорогах оргазма. Они лежали в грязи, на холодной земле, под безразличным серым небом-пустотой, их дыхание медленно выравнивалось. Он поднялся на локтях и посмотрел на неё. Её глаза были закрыты, по щекам текли слёзы, смешиваясь с грязью. Она была разбита, унижена, использована. И абсолютно, совершенно реальная. Он опустил голову и прижался лбом к её плечу, к тому месту, где был след от зубов Сукуны. — Прости, — прошептал он, и его голос сорвался. Она не ответила. Просто медленно, будто с огромным усилием, подняла руку и запустила пальцы в его волосы. Её прикосновение было слабым, но оно было там. Они лежали так, два сломанных существа в грязи, в центре пустоты, в то время как третий наблюдал за ними из темноты дома, улыбаясь, довольный тем, что наконец-то сорвал все покровы и обнажил гнилую, прекрасную суть их всех.