Последний сеанс

День выдался ясный, не предвещавший беды. Утро окрасилось в лёгкие золотистые тона: солнце поднималось над горизонтом, лучи его ласкали черепичные крыши домов, туман стлался по низинам, растворяясь в тепле пробуждающегося дня. Казалось, сама природа решила благословить встречу двух сердец, чьи пути соединились столь удивительным образом. Для Джекса этот день был особенным. Он проснулся рано, даже раньше обычного, и уже в первые минуты, едва раскрыв глаза, ощутил то приятное волнение, какое охватывает душу перед важным событием. В груди разливалось предвкушение: сегодня — очередной сеанс у Рагаты. А значит, снова её голос, её глаза, её лёгкая улыбка, то особое тепло, каким она умела окружить всё вокруг себя. Он готовился тщательно. Для кого-то это могло показаться излишеством — натурщик ведь не обязан щеголять в праздничных одеждах, его работа заключается совсем в другом. Но для него это было необходимо. Каждая мелочь имела значение: воротник рубашки должен был быть безупречно выглажен, галстук — завязан так, чтобы ни одна складка не нарушала строгую линию, волосы — аккуратно приглажены и уложены. Даже старые сапоги он натирал с усердием, будто собирался предстать перед королевой. Но в действительности — перед дамой, что значила для него куда больше любой венценосной особы. Он тщательно подбирал перчатки, долго выбирал между двумя жилетами, решал, какой оттенок лучше подчеркнёт его фигуру и при этом не покажется вычурным. Сердце подсказывало: он должен быть идеальным, потому что сегодня снова увидит её — Рагату. Внутри всё трепетало, как у юноши, впервые идущего на свидание. Настроение было на высоте, даже воздух казался слаще, светлее, ярче. Когда, наконец, все приготовления завершились, он накинул плащ, взглянул в зеркало последний раз и, удовлетворённо кивнув, вышел. Карета поджидала его у ворот академии. Лакей распахнул дверцу, и Джекс, скользнув внутрь, устроился на мягком сидении. Колёса заскрипели, лошади рванулись вперёд, и город, со всеми своими шумами и запахами, начал медленно оставаться позади. Дорога лежала мимо полей и рощ, и взгляд Джекса всё чаще скользил к окну. Его лицо расплывалось в широкой, почти детской улыбке. Он видел плывущие мимо облака, склонившиеся ветви деревьев, и в каждом изгибе, в каждом отблеске света ему чудился образ Рагаты. Он представлял, как войдёт в её мастерскую, как она, слегка смущённая, но счастливая, встретит его у двери. Как они снова сядут за чайный столик, и её тонкие пальцы будут держать фарфоровую чашку так, что ему захочется накрыть их своей ладонью. «Как же я её люблю…» Эта мысль пронзила его внезапно, как вспышка, и он замер, ошарашенный собственным признанием. Да, любит. Бесспорно, безоговорочно, всем сердцем. И чем сильнее он это осознавал, тем теплее становилось на душе, будто в груди разливалось сияние. Но тут же на него нахлынуло смущение. Он поймал себя на том, что ещё ни разу не сказал ей прямо, что любит её. Никогда не произносил этих слов, хотя сердце его кричало о них каждый день. «Надо исправить, — подумал он, — сегодня же!» В голове начали рождаться картины: как он скажет эти слова, как посмотрит ей в глаза, как изменится её лицо. Интересно, какое выражение появится у Рагаты? Наверняка она смутится, опустит глаза, может быть, слегка покраснеет... — Ах, какое же у неё будет лицо… Представив её нежное, смущённое личико, Джекс тихо рассмеялся, не в силах удержаться от этой сладкой фантазии. Карета катилась по утрамбованной дороге, колёса ритмично постукивали по камням и выбоинам, лошади фыркали, выбрасывая клубы пара из ноздрей. Джекс сидел в глубине кареты, прижимая ладонь к груди — сердце билось так громко, что, казалось, его можно было услышать через ткань жилета. Мысли о Рагате грели душу, и улыбка всё никак не сходила с его лица. Но вдруг — словно чья-то невидимая рука грубо сорвала с него это счастье. За окном, там, где над деревьями должен был показаться мирный силуэт поместья, он заметил нечто чужое. Тёмное облако клубилось в небесах, густое, чёрное, разрастающееся с каждой минутой. Он прищурился, вгляделся — и сердце оборвалось. Это был дым. Ещё мгновение — и он увидел пламя. Оно взметалось высоко, рывками, жадно пожирая стены поместья. Огненные языки, ярко-оранжевые, переливались кровавыми отблесками на небе, будто само солнце спустилось, чтобы сжечь всё дотла. Вокруг собралась толпа простолюдинов. Кричали, размахивали руками, кто-то держал вилы, кто-то бросал проклятья в сторону поместья. Шум, гам, гул голосов — всё смешалось в жуткую какофонию, словно само пекло вырвалось на землю — Нет... нет! — вырвалось у Джекса сиплым шёпотом, и в груди что-то болезненно сжалось. Он не помнил, как сорвал руку с подлокотника и рванул дверцу. Карета ещё не остановилась, но это не имело значения. Словно все силы тела подчинялись лишь одной цели — вырваться наружу, к ней. Лязг замка, скрип петли, порыв ветра в лицо. Он шагнул — и прыгнул. Земля ударила в ноги. На мгновение его качнуло, воздух вырвался из груди, но он удержался, скользнув по влажной траве. И тут же сорвался с места. — Рагата! — имя её молнией пронзило сознание. Он бежал. Сапоги вязли в земле, сердце колотилось в висках, дыхание резало горло. Но он не замечал усталости. Перед глазами — только огонь и её лицо. Мысли метались, как загнанные птицы. В памяти всплыл пожар из его детства — тот самый, что лишил его всего. Воспоминания были яркими, болезненными: треск горящих балок, рев пламени, крики, запах гари и дыма. Тогда он остался ни с чем, сердце его наполнилось жаждой мести. Он поклялся ненавидеть того аристократа, который поджёг их ферму, и, в сущности, всю их породу. Но сейчас, глядя на пылающее поместье, он впервые понял: ему плевать на судьбу их домов, титулов, богатств. Он бы и глазом не моргнул, если бы чужое поместье обратилось в пепел. Пусть хоть все аристократические особняки сгорят разом — лишь бы она осталась жива. Не родители её — они были ему безразличны. Не слуги. Не фамилия. Только она. «Боже, не смей... не смей забирать её у меня!» — кричало сердце. Ветер хлестал по лицу, в глаза лезли слёзы. Он пытался убедить себя, что это от скорости, от дыма, но внутри знал: то были слёзы отчаяния. Почему снова пожар? Почему именно с ней? Зачем судьба так издевается, повторяя прошлый кошмар? Он бежал, выдыхая коротко и тяжело, грудь сотрясалась от каждого вдоха. С каждым шагом ноги наливались свинцом, но он не позволял им замедлиться. Толпа у здания становилась всё ближе, крики громче, огонь ярче. Всё вокруг шумело, металось, но для него не существовало ни людей, ни их гневных возгласов. Весь мир сузился до одного — до её образа, до надежды успеть. «Я не могу потерять тебя... Не тебя!» — билось в голове. Глаза наполнились слезами. Может быть, оттого что ветер яростно хлестал лицо, когда он нёсся по полю. А может — оттого, что чувства переполняли его. А впереди всё ярче полыхал адский свет пожара. Джекс, не замедлив ни на миг, прорвался сквозь толпу, словно буря. Люди обернулись, зашумели — никто и подумать не мог, что кто-то решится вбежать в пылающий особняк. Кто-то выкрикнул: — Безумец! — но его уже и след простыл. Тяжёлая дверь, обугленная и раскалённая, едва поддалась под его плечом. Жар ударил в лицо — как если бы в один миг очутился в кузнечном горне. Дышать стало трудно, воздух был густым, полным дыма и копоти, словно сам ад втянул его внутрь. Но Джекс не отпрянул. Напротив — ярость и страх за Рагату придавали ему силы. Внутри царил хаос. По коридорам метались люди — не гости, не семья, а часть прислуги. Но ни в ком из них не было и следа благородной преданности дому. Они тащили сундуки, посуду, картины, золотые подсвечники, всё, что блестело и ещё не оплавилось. В их глазах горела жадность, не уступающая языкам пламени. Половицы скрипели под ногами, где-то сверху с треском рушился потолок. Пламя, словно дикий зверь, охватило стены, перебегало по коврам, обвивало колонны. Запах горящей ткани и лакированной мебели смешивался с гарью. Джекс пробивался вперёд. — Где она?! — почти зарычал он, вцепившись в плечо первой попавшейся служанки. Это была личная горничная Рагаты. В одной руке она прижимала к себе тяжёлую шкатулку, позолота её отливала в свете пламени. Лицо её было белым от ужаса, но глаза — горели корыстью. — Хозяйка? — она сбилась на торопливое бормотание. — Я… я не знаю! Господин с госпожой выбежали, я видела, они кричали… но барышню… барышню не видела! — и в панике добавила, будто оправдываясь: — Может, она уже вышла?.. Джекс недовольно цокнул языком, и в его глазах вспыхнуло что-то холодное. — На них мне плевать! Где Рагата?! — рявкнул он, так что горничная отшатнулась, удивлённо вскинув брови. Она пробормотала что-то ещё, но тут прямо за ними грохнуло — сверху сорвалась горящая балка, с искрами рухнула рядом. Служанка завизжала и кинулась прочь, прижимая к себе шкатулку. Даже не обернулась. Джекс остался один. Сердце рвалось из груди. «Родители спаслись… а она? — билось в висках. — Где она?!» Он не колебался. Пусть пламя пляшет, пусть дом рушится, пусть каждый шаг может быть последним — он обязан её найти. И он бросился вперёд, к лестнице, ведущей в жилую часть. Подъём дался тяжело: огонь уже перекинулся на перила, каждое касание грозило ожогом. Дым клубился под потолком, глаза резало, приходилось прикрывать рот рукавом. Он мчался по коридору, уворачиваясь от падающих кусков штукатурки. Там, где ещё вчера висели семейные портреты, теперь горели пустые рамы, углы полотен тлели и осыпались. Огонь с гулом пожирал ковры и шторы, словно специально отрезая ему путь. Комната Рагаты. Он влетел туда, распахнув дверь. Пусто. Тишина — лишь треск пламени да грохот где-то вдали. Кровать откинута, кресло опрокинуто, но её не было. — Рагата! — выкрикнул он, голос сорвался на хрип. Ни ответа, ни шороха. Только пустота. Он обернулся — и вдруг всё понял. Мастерская. Конечно. Как же он сразу не догадался? Она не могла оставить свои картины, свои краски, свой маленький мир, где жила её душа. — Чёрт! — выругался он и рванулся обратно в коридор. В конце виднелась дверь мастерской. Он бросился туда, перепрыгивая через раскалённые обломки. Вдруг сверху сорвалась люстра — с пронзительным грохотом она рухнула прямо на его путь. Джекс едва успел отскочить, искры брызнули в стороны, расплавленный металл сверкнул, как молния. Но он не остановился. Сердце билось всё сильнее, тревога душила. Наконец он оказался у двери мастерской. Но… она была завалена толстой балкой, рухнувшей сверху. — Нет! — выдохнул он, сжимая зубы. Он нахмурился, напрягся. И в ту же секунду — почувствовал. Она там. Он знал это, будто сам воздух подсказывал. В груди всё горело не меньше, чем стены вокруг. Собрав все силы, он вцепился руками в балку. Жар обжигал ладони, мышцы взвыли от напряжения, но он рванул изо всех сил. Казалось, дом сам держал её, не желая отпускать. Но он не позволил бы! С криком, с нечеловеческим усилием он сдвинул тяжесть, оттолкнул её в сторону. Балка со звоном упала рядом. Он распахнул дверь. Глаза расширились. Рагата. Она стояла у окна, словно застигнутая в ловушке. Лицо бледное, губы дрожат. В её глазах застыл ужас, и, когда она повернула голову на звук, они наполнились слезами. — Джекс!.. — сорвалось с её губ. Он сделал шаг вперёд, и сердце забилось так сильно, что заглушило даже гул пожара. Джекс, едва переступив порог задымлённой комнаты, кинулся вперёд. Его шаги гулко раздались по полу, устилаемому обломками. Он не видел ничего вокруг, кроме неё — худенькой фигурки у окна, сжимавшей что-то в руках, такой хрупкой и одновременно бесконечно дорогой. Сердце стучало так громко, что, казалось, заглушало треск горящих стен. — Рагата! — сорвалось с его уст, дрожа в отчаянии. Огромные глаза, полные ужаса, блестели от слёз, и в них мгновенно отразился свет пламени. В одной руке она прижимала к себе маленький свёрток — холсты, свёрнутые в плотный рулон. В другой — трепетавший ушастый комочек: крольчонок, прижавшийся к ней, будто чувствуя беду. Он кинулся к ней и без колебаний заключил в объятия, прижав к себе всей грудью. От её тела исходило тепло, смешанное с запахом дыма и едва уловимого жасмина. Он почти задохнулся в этом ощущении — жива, она жива! Но руки её оставались заняты, и потому она лишь наклонилась к нему всем телом, будто желая отдать себя объятию, но не имея возможности обнять в ответ. — Милостивая Госпожа, — голос его дрожал, но был строг и полон заботы, — почему вы не выбрались, как все остальные? Что удержало вас здесь? Его слова звучали как укор, но глаза — горели любовью и тревогой. Рагата неловко опустила взгляд. В её ресницах ещё блестели слёзы, а губы дрогнули, прежде чем она обрела силы говорить: — В тот миг, когда начался пожар, я была в своей комнате, рядом с ним... — она бережно прижала крольчонка к груди, — и я не могла уйти без него. Но... — она подняла чуть дрожащую руку со свёрнутыми картинами, — потом я поняла, что не могу оставить и это. Эти картины... они слишком дороги моему сердцу. Они — память... память о наших встречах, наших сеансах. Её голос срывался, и от каждого слова в груди Джекса жгло всё сильнее. — Я собиралась уходить, клянусь, — продолжила она, — но тогда... дверь... её перегородило... я оказалась запертой. Я пошла к окну, чтобы не задохнуться, но... — она на миг сжала губы, будто стыдясь собственной слабости, — выпрыгнуть я не могла. Слишком высоко. И... я боялась за него. — Она снова посмотрела на крольчонка, дрожащего в её руках. Джекс глубоко вдохнул, пытаясь совладать с собой. — Господи... какая же вы глупая, — произнёс он хрипло. Но в его голосе не было ни капли злости, ни единой тени осуждения. Только любовь. Только отчаяние от мысли, что он мог её потерять. Он попытался продолжить, будто хотел отругать её за безрассудство, за то, что подвергла себя такой опасности. Но вдруг его голос сорвался, и на щеке предательски блеснула слеза. Он не стал скрывать её. — Я... так переживал за вас, — выдохнул он. — Я бежал сюда, думая лишь об одном — вдруг с вами что-то случится? Я не мог... не мог представить, что снова потеряю самое важное. Он сжал её сильнее, будто желая убедиться, что она здесь, жива, рядом. И тогда, в этом пекле, среди треска огня, крика горящих стен и грохота падающих балок, он не выдержал. Слова сами сорвались с его уст, прямые и безвозвратные: — Я люблю вас. Больше всего на свете. — Голос его был полон страсти и отчаяния, и каждое слово отдавалось в пламени. — Я хочу, чтобы вы всегда были рядом. Я не хочу больше терять вас. Никогда. Рагата застыла. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в них смешались изумление, неверие и... свет. Слёзы больше не текли, а на лице появилось выражение смущения, какого Джекс никогда не видел прежде. — Вы... любите... меня? — прошептала она, будто боясь, что это наваждение. — Да! — горячо ответил он. — Люблю! Тогда её дыхание сбилось. Она вдруг улыбнулась, совсем чуть-чуть, и губы дрогнули, словно от счастья. — Я тоже... — слова прозвучали тихо, но в них было всё. — Я тоже очень люблю вас. Я... не представляю жизни без вас. Вы изменили мою жизнь. И теперь я счастлива. Слеза — но не горя, а счастья — медленно прокатилась по её щеке. И улыбка озарила её лицо, как свет среди мрака. Джекс не выдержал — его губы нашли её. Поцелуй был горячим, отчаянным, полным того, что они боялись не успеть сказать. Мир рушился вокруг, стены трещали, потолок осыпался искрами, но в этот миг их не было ни для кого, кроме друг друга. Огонь ревел и пожирал всё вокруг, но они стояли, прижавшись друг к другу, и успокаивали себя этой близостью. Позади них с оглушительным треском обрушилась балка — тяжёлая, раскалённая, и в тот же миг облако искр взвилось вокруг, осыпав их головы жарким дождём. Джекс, заслоняя плечом Рагату, отшатнулся в сторону. На мгновение он представил, как всё могло закончиться, если бы они замешкались хотя бы на один удар сердца. Но страх мигом уступил место решимости. Он обернулся к ней, и в глазах его сверкнула лукавая, почти мальчишеская улыбка, будто и не они стояли сейчас посреди ада. — Пожалуй, настал час, сударыня, выбираться отсюда, — сказал он с лёгкой ухмылкой, хотя дыхание его было тяжёлым от дыма. Рагата решительно кивнула, прижимая к себе крольчонка и картины, но прежде чем она успела сделать шаг, Джекс резко подхватил её на руки. Она вскрикнула от неожиданности, и щеки её тут же залила румяная краска. — Но... что вы делаете?! — воскликнула она, смущённо прижимая голову к его плечу, чтобы не смотреть ему прямо в глаза. — Разве принцесс спасают иначе? — ответил он с той же дерзкой ухмылкой, словно происходящее было не смертельной гонкой со временем, а чудесной игрой. Рагата смутилась ещё больше, но не стала возражать. Её руки были заняты: в одной она крепко держала перепуганного крольчонка, в другой — свёрнутые картины, спасённые ею из пламени. А потому она только сильнее прижалась к нему, доверяя целиком его силе и решимости. Джекс, не теряя ни мгновения, рванул вперёд. Его шаги были быстры, почти звериные — словно сама земля подгоняла его, требуя унести её из лап пожирающего всё пожара. Огонь обрушивался с потолка языками пламени, трещали стены, деревянные балки жалобно скрипели, предвещая скорую гибель дома. Дым заволакивал коридоры, жёг глаза и горло, делая каждый вдох мучительным. Но Джекс двигался без остановки, каждый раз, когда огонь вспыхивал сбоку, он ловко прижимал Рагату к себе, заслоняя её плечом или поворачивая так, чтобы ни искра, ни обломок не задели её. Она каждый раз жмурилась, крепко прижимая крольчонка к груди, и только изредка открывала глаза, чтобы подсказать дорогу. — Налево... здесь налево! — выдохнула она, показывая рукой направление. Он повиновался без единого слова. Словно верный рыцарь, несущий свою даму сквозь бушующий хаос, он сворачивал то в один коридор, то в другой. Но путь становился всё труднее: в некоторых местах пол был раскалён и обуглен, потолок осыпался, а впереди виднелись лишь клубы дыма. Наконец они достигли парадного холла. Джекс увидел главный выход — огромные дубовые двери, ведущие наружу. Но сердце его болезненно сжалось: двери были завалены обломками и охвачены пламенем. Оттуда вырывались такие жаркие потоки, что подойти ближе было невозможно. Он на миг остановился, тяжело дыша, и обернулся к Рагате. — Этот путь закрыт, — сказал он резко. Она вцепилась в его плечо, глаза её сверкнули решимостью. — Тогда я знаю другой выход! Там должен быть служебный ход, на кухне, ближе к южной стороне. Он кивнул и вновь рванул вперёд. Коридоры становились всё более опасными. Где-то падали балки, где-то разгоралось новое пламя. Однажды сверху вновь сорвалась тяжёлая люстра и с грохотом обрушилась прямо перед ними. Джекс, едва успев, прыгнул в сторону, прижимая Рагату к себе так, чтобы ни один осколок стекла не задел её лица. Она вскрикнула и прижала к себе крольчонка так крепко, что тот даже пискнул. Но когда поняла, что он защитил её, только ещё сильнее прижалась к его груди, глаза её блестели от ужаса и доверия одновременно. Их путь продолжался. Шаг за шагом, прыжок за прыжком, Джекс пробирался всё дальше, не чувствуя усталости. Рагата, такая лёгкая, казалась ему пушинкой, хоть и держал он её вместе с её драгоценным грузом. Его сила, рождённая отчаянием и любовью, словно возросла многократно. Наконец впереди показалась дверь — низкая, служебная, ведущая наружу. Джекс почувствовал, как сердце его наполнилось надеждой. — Там! — воскликнула Рагата, глаза её сверкнули радостью. Он ускорился ещё больше. Пламя уже подбиралось к этому коридору, пол прогибался под ногами, потолок жалобно стонал. Но он не останавливался. С последним усилием он распахнул служебную дверь плечом и вынес её наружу. В тот же миг, как они выбежали, за их спиной раздался грохот такой силы, что земля под ногами дрогнула. Поместье обрушилось — крыша рухнула внутрь, стены осели, и огромный столб дыма и пыли взметнулся в небо. Джекс, неся Рагату на руках, отскочил в сторону, туда, где не могли достать падающие обломки. Он остановился лишь тогда, когда оказался на безопасном расстоянии, и бережно поставил её на землю. Они оба стояли в шоке, глядя на то, что осталось от величественного здания. От некогда прекрасного поместья осталась лишь груда камня, балки и языки пламени, вырывающиеся из-под руин. Воздух был густ от дыма и пепла, но среди этого хаоса царила тишина — лишь потрескивание догорающих обломков да слабый писк крольчонка. Джекс обернулся к ней. В его взгляде было всё — и изнеможение, и страх, и бесконечная любовь. Он шагнул ближе и крепко обнял её, прижав к себе, словно боялся вновь потерять. Рагата, хоть руки её были всё ещё заняты — картины и маленькое дрожащее животное — всё же склонилась к нему, прижавшись всем телом, насколько могла. Они стояли так среди клубов дыма, пепла и разрухи, но для них всё это перестало существовать. Были лишь они двое, их сердца и то новое чувство, которое спасло их из пламени и сделало сильнее, чем когда-либо прежде.