1.

      Сентябрь пел шелестом листьев, выдыхал басом барабанной дроби призрака дождя. Он рвал чёрное небо, оставляя безнадёжно блестящие следы созвездий.       Молочный туман, обволакивающий дышащую золотым светом одноглазых фонарей улицу, густел прямо на глазах, с животным упоением глотая косые линии обречённых домов. Синьора лениво наблюдала за ним, покрытая тенью от москитной сетки.       Дешёвая свеча давно потухла на маленьком подтаявшем торте, и изгибы противного дыма и прогоревшей пластмассы устремлялись в сетку, просачиваясь на улицу. Там, мешаясь, отбивались единым толчком, будто разжигая только забытый запах. Цифры, образующие вместе двадцать, разъехались по сторонам, грозясь упасть на желейную прослойку торта.       Аппетита не было. Настроения не было. Синьоре сегодня двадцать лет. Ровно двадцать лет назад с сиянием солнца она переправилась в этот мир, в этот город...        Сентябрь забил небо кровавыми шипами туч, и нескончаемый гул — прерывистый, глубокий, нарастающий, словно вновь, вновь и вновь повторяющийся скрежет и лязг когтей — всё чаще пульсировал в сознании, глухо ударяясь тяжелыми смертельными ударами.       Календарь на стене резко рухнул на пол. Синьора на секунду от страха задержала дыхание, быстро посмотрев за спину. Не выдержала канцелярская кнопка. Страница с сентябрём, зашелестев плачем, уткнулась в холодные половицы, тут же захлебнувшись в смеющемся тенью могильного холода мраке.       Синьора вздохнула, с трудом повернув голову обратно: тьма манила её, умоляла о чем-то, и поддаться молчаливой, пробирающей до дрожи мольбе проще, чем глядеть на сотканный из нечеловеческого ужаса и так больно ощущаемого разочарования торт. Но ей пришлось посмотреть.       Неестественно потерявший свой стройный вид торт, словно лопнувший шар, обмазанный кремом, растекался по поблёскивающей белёсой тарелке шоколадными разводами угольного цвета. Освещённый уличным сверканием фонарей, посыпанный сахарной пудрой искр, десерт выглядел как сплошное мистическое желе с неярко вычерченной головой, которому лишь не хватало подрагивать в неизвестном такте. Глаза — два красных размытых пятна, два кровавых больных пролома — уже сейчас глядели на девушку со звериной жадностью, поглощая душу.       Казалось, что пальцы холодеют удушающим онемением, и скоро кости пробьются сквозь кожу страшными крючковатыми зубьями, пока еще противно шевелясь червями внутри. Плоть, растормошенная, алое несчастное месиво, распустится ликорисом багровых живых щупалец по запястьям, продолжит длинными лепестками опускаться вниз, поливая себя фонтанами крови и обнажая паутины бьющихся синих вен. Душа с щелчком костей в груди, с дичайшим рвением раздерет, наконец, тело, и испарится в полуночной темноте...       Утихомирив воображение, вернув взгляду своему осмысленность, Синьора всё с той же досадой, испепеляющей душу, нерасторопно погрузила вилку в глубину покупного торта. Всё ещё пыталась вызвать у себя аппетит, но тошнота облепила горло набухшей слизью.       В магазине на полупустых полках не было ничего фруктового, поэтому Синьора и купила шоколадный торт, однако теперь безрадостно осознала, что лучше бы совсем ничего не брала. Всё равно ведь она всё выкинет в горящий пеплом ад мусорного бака.       Встав из-за стола, девушка распахнула нижнюю дверцу под раковиной, и в нос ударил сладкий запах явно прогнивших фруктов. Затем повеяло остатками заплесневелого неудачного смузи из киви. Внутри всё скривилось, органы туго-туго скрутились в крепкий колотящийся узел от отвращения; как же она ненавидит эти приторно-сладкие и пробирающие до последней клетки мозга запахи. Её может вырвать прямо в этот момент в мусорку.       Очень постаравшись не обращать внимания на клокочущее чувство безмерной тошноты, что нестерпимо вонзалось в полую яму пищевода, Синьора с размаху бросила коробку с тортом в мусорку. Пластик заскрипел, безумно зачавкал, захлюпал, запротивился. Побоявшись того, что это нечто выползет наружу, девушка настороженно закрыла дверцу.       Бросив долгий взгляд на дверцу, Синьора покинула кухню, но руки сжала до побеления. Не только чувство безвыходной пустоты скреблось и вязло в тишине головы. Тени звёзд в молочно-бежевом мистическом тумане гнили трупными пятнами на небе. Та нереальность, что скрывается лишь в фантастических рассказах, пробирается в явь.       Девушка стиснула зубы и побрела по коридору. От холодных стен исходили крионические волны, холод бешено грыз кожу, пробирался внутрь, покусывал жаркие вены, замешивая в кровоток морозные слюни. С каждым шагом тело слабело, однако Синьоре хотелось бежать... Хотелось разорвать всё тело, лишь бы не ощущать ненормальный холод.       Почему стены, однообразно покрытые медным светом, не меняются на светлые? Почему она всё еще не в своей комнате? Безнадёжно протянув руку вперед, она как бы коснулась далёкой двери, которая вела в спальню. Синьора с горькой усмешкой подумала, что это забавно. Далеко, но, казалось бы, так близко, прямо по курсу в сердце.       И мозаичный коридор, как будто наделённый сознанием, всё тянулся тягучей рекой вперёд. Синьора ненамеренно, но разозлённо закусила губу, и ненамеренно прокусила её. Теперь девушка вскрикнула от боли, а кровь потихоньку скапливалась в ране, игриво щипая. Быстро слизнув солёную кровь, она ускорила шаг.       Чем ближе была дверь, тем более странно чувствовала себя Синьора. К груди словно прижимались мёртвые костлявые руки, заражая внутренности девушки прелым чувством первозданной тьмы, которая обычно возникала тяжестью и помутнением при болезни. Бесконечный коридор медленно, почти незаметно проворачивался в сторону, но от Синьоры эта деталь не скрылась. Она снова напряглась, уверенно шагая вперед. Быть может, если покажет больше уверенности, все чары исчезнут перед ней?       Множество различных иллюзий цунами склеивали мозг прочными верёвками. Казалось, из преисподней появлялись, словно кресты на могилах, длинные руки с изломанными пальцами, и тянулись, тянулись к девушке, ощупывая тени пляшущих демонических волхвов на стенах, раздирая бетон до кровавых шрамов. Треск молний звенел рядом, незримо ударяя до импульсов сильной боли тело Синьоры разрядами.       Она сможет. Это иллюзии, прочно вплетенные нитями в реальность, но, если лишь пересечь границу нереального и яви, то...       Синьора была в двух шагах от двери в свою комнату, но в последний миг почувствовала, как к ней тянутся какие-то руки. Чудовищный холод... Она не позволит. Живо раскрытая дверь испуганно охает, а закрывается со скрипучим выдохом. Девушка прижалась спиной к ней, осев на пол.       Запах стойких цветочных духов, мягкий уют, запертый в родных стенах, где нет ничего страшного, кроме равномерных штрихов серебряного лунного света. Как же приятно находиться вне страха. Синьору защищает всего лишь тонкая деревянная дверь, но она знает, что на какое-то время именно это её защитит.       После многих лет девушка поняла: комната — единственная, которую она полностью изменила — заряженная её энергией, защищает от неизбежного. Остальные комнаты сплошь пропитаны чужеродными демоническими следами. Они — проход из мира нереального в этот, ограниченный слабыми стенами.       Синьора медленно и спокойно встала. Огляделась. Кровать, столь мягкая, словно взбитый крем, сияла позолоченной пылью, зазывая к себе. Белоснежные подушки, длинный флисовый плед, похожий на пляжный песок... Усталость, которую девушка не замечала, теперь толкнула её вперед, и она, совершенно радостная, направилась к кровати.       Синьору резко потянуло назад. Что-то впилось в её плечи. С ядовитым могильным холодом воткнулось в мышцы и повело вниз, раздирая мясо. Тело словно обвила толстая змея, не давая пошевелиться. Оглушенная шумом взбешенной крови, концентрируясь только на пульсирующей, тянущей в плечах боли, Синьора застыла в этом моменте. Кровавые следы грели морозную от ужаса кожу, пробитые насквозь вены бились в истерике, глотая жаркую боль. Слезы быстро наполнили глаза, мокрыми незаметными следами оглаживая щёки и падая беззвучно вниз.       Что-то с силой дёрнуло назад. Синьора безмолвно, словно кукла, обречённо падала назад. Её подхватили на руки, и ощущение длинных когтей внутри себя пропало, оставив раскалённую боль.       Пустой мужской голос, захлебываясь, произнёс стоголосым эхом в её голове: «Из-з-звин-н-ни».       Панталоне.       Синьора пыталась посмотреть в его желтые, разбитые ярко-багровыми венами глаза с безжизненно-бездвижными зрачками. Грубо вдавленные в разодранные глазницы, они никогда и ничего не смогут выразить. Черный гниющий шрам вместо рта был привычно растянут до оголения окаменевших мышц в подобии улыбки. Затхлая духота бездны — уже давно не было ни языка, ни зубов, только что-то вязкое, серое и старое стекало вниз, вытягиваясь паутиной до девушки. Слипшиеся от давно запекшейся крови тёмные волосы, словно наточенные лезвия, едва касались её кожи. С серо-бурых щёк свисали куски плоти, раскрывая грязные скуловые кости и расчерневшиеся мышцы, некогда покусанные насекомыми.       Панталоне появлялся нечасто и внезапно. И Синьора, лишь впервые увидев это и страшно напугавшись, беспрерывно повторяла его имя. А затем уже его голос, который девушка внезапно представила, в её голове изнурённо повторял: «П-п-пант-т-талон-н-не». Заикаясь, будто всё ещё задыхаясь кровью, голос всё ещё оставался ровным.       У него были недлинные паучьи пальцы с растрескавшимися на концах лиловыми ногтями. От него во всей квартире пахло истинной смертью, лёгкие до слёз в глазах набивались тленом. От Панталоне не было спасения. Он приходил из преисподней, он хотел утянуть Синьору в ад, он пытался её поцеловать, он утопал в стенах тенью, уходя в свой мир.       Панталоне крепко сжал руку, которой придерживал затылок Синьоры. Сначала девушка думала, что эта тварь ничего не осознает, но, как оказалось, он оставил в своём мертвом теле что-то человеческое, что-то живое, хотя из-за изъетых гнилью связок не умел говорить, но его голос появлялся в голове несчастной Синьоры так громко, что она сходила с ума. И Панталоне наклонился к лицу девушки ближе, остановившись в нескольких сантиметрах от её лица. Синьора скривилась, умоляюще взглянула на иссохшие глаза, прошептав:       — Прошу, нет...       Глаза слезились теперь не от кровавых дыр в плечах, а от холодного смердящего запаха кончины. На нос девушки капала какая-то вязкая чёрная жидкость. Мёртвые глаза смотрели на неё. Синьора так ненавидит все попытки Панталоне её поцеловать. Девушка представляла, что сейчас он бы разозлился, но бестолковый размешанный блеск луны в стеклянных глазах отродья напоминал, что это тело бессмысленное.       «П-п-поз-з-зд-р-р-рав-в-вляю»       Панталоне не осознал ничего из того, что сказала Синьора, наклонившись ближе; так его челюсть касалась её сильно сжатых бескровных губ. Синьора задрожала от омерзения, к горлу накатывала тошнота. Желая встать, девушка сделала бы хуже, ведь он воткнулся бы в её тело когтями.        Закрыв глаза, Синьора всё ещё чувствовала долгий взгляд на себе, чувствовала, как её губ касается что-то склизкое и холодное, но открывать глаза было нельзя, хоть и машинально хотелось.       В голове единым звоном металось: «Уйди! Уйди! Уйди!», душа разрывалась пополам от ненависти и слабости.       «Из-з-з-гнан-н-ние»       Панталоне рывком прижал Синьору к себе. Губы девушки погрузились в липкую тьму, ласкаясь могильной морозью. Она хотела завизжать и убежать, но тело свело долгой мучительной судорогой, за время которой Синьора с ужасом считала количество тугих капель, оседающих на собственных губах. Панталоне было совсем плевать на то, что Синьора лихорадочно дрожала и плакала в его хватке. Взгляд тускло-серых глаз так трясся, что, казалось, зрачки рвутся поперёк в раскрасневшихся от страха склерах.       Бездвижные жевательные мышцы Панталоне не позволяли ему шире раскрыть рот, но он этого очень явно хотел, мощнее и мощнее вталкивая губы Синьоры свою пасть.       «Уйди... Уйди... Уйди...» — тихо, почти смиренно трепыхались мысли в голове девушки, а она, будто пьяная, практически обмякла в руках Панталоне.       Гниль уже была в её горле, в её мозге. Она расплавляла внутренности, разжижала лёгкие и жгла постепенно сердце. Она обрывала голосовые связки и текла по тоннелю трахеи ниже, поедая стенки.       Наполовину оплавленный мозг погрузился в безмятежную тьму, больше не зацикливаясь на словах некогда любимого человека, который сейчас был где-то далеко за пределами умиротворяющего моря, где тонуло сознание.       «Из-з-з-гнан-н-ние».