Пролог

Я не помню лиц. Они стерлись, словно кто-то нарочно смыл их из памяти, оставив лишь очертания, расплывшиеся в полутьме.

Но я помню шаги.

Тяжёлые, отмеренные, как удары сердца.

Чужого, но властного.

Он никогда не спрашивал. А я кивала. Добровольно. Да, добровольно. Разве в этом есть моя вина?

Говорят, дети цепляются за куклы и сказки. Я цеплялась за боль. За неё одну. Она стала моим оправданием. Моей жертвой. Всем.

Я знала, что будет тьма. Я знала, что дыхание сорвётся, и тело предаст, а сердце будет выстукивать просьбу остановиться. Но я шла.

Потому что там, за той дверью я надеялась отыскать спасение.

Не себе. Им. Тем, кто был моим миром.

Смешно...

И если теперь кто-то спросит меня, что я чувствовала тогда... Я отвечу честно — ничего.

***

      Влажные стены приюта дышали сыростью. Редкий свет факела едва касался углов, словно боялся проникнуть глубже. На узкой койке лежал мальчик. Бледный, дрожащий от лихорадки. Его губы были сухие, а фиолетовые глаза затуманены. Аннеке прижимала к чужим устам кружку с тёплой водой. Терпеливо ждала, пока он сделает глоток, и осторожно поправляла мокрую прядь, прилипшую ко лбу.       — Пей — Шептала она, и детский голосок звучал так, будто мог удержать парнишку в этом мире.       Лето сидел рядом, сжав кулаки. Он пытался казаться сильным, упрямым, но в его взгляде читался страх, знакомый всем детям, что слишком рано узнали слово «сирота». И в эту минуту они были чем-то большим, чем трое потерянных душ. Они были семьёй, созданной из обломков чужой жестокости.       А потом — тьма. Тьма была не пустотой, а пространством, полным шёпота и шагов. Каменные стены храма дышали холодом, факелы давали слишком мало света и казалось, что мрак здесь живёт собственной жизнью. Перед девочкой стояла фигура в маске. Неподвижная, подобно каменной статуе, с неестественно горящими глазами, чей блеск вселял в сердце не только ужас и панику. В них не было ни тепла, ни сомнений. Голос под забралом звучал мягко, даже ласково, и именно это пугало сильнее всего. Аннеке сжала пальцы в кулаки, чтобы они предательски не дрожали. Но тело тряслось не от страха, а от ожидания боли. Знакомой и неизбежной. Она понимала — сопротивление ничего не изменит. А послушание приносит награду.       Когда жар прокатился по жилам, вырывая стон, она лишь стиснула зубы и заставила себя молчать. Мир плыл, рушился, а страх бился где-то глубоко, но выше него стояла решимость. Если это нужно, если этим она искупит, если спасёт братьев — пусть будет так.       Потом приходила награда. Не ласка или не утешение, а знание. Тяжёлое, опасное, сладкое, как яд на языке. Запретные слова, чёрные узоры в воздухе, сила, которую она могла ощутить на кончиках пальцев. Выходила Аннеке из лаборатории с пустым взглядом и тяжелым сердцем. Шла вперёд, но каждый шаг казался возвращением назад. Где кончалось её «я» и где начиналась чужая воля? Ответ растворился, как дым, но остался след. И этот след стал её дорогой. Не выбором, не случаем, а приговором от которого не сбежать.