Глава 3

Глава 3 "Куда бы ни ушёл сарнаварец — он всегда возвращается в дом семейного Плетения". Это не просто поговорка. Это архитектурный принцип. Это то, что чувствуется в костях, даже если род твой давным-давно растворился в городском шуме, а детство прошло в столице, под стеклом и бетоном. И даже тогда ты — сарнаварец. А значит, возвращаешься — в дом с внутренним двором. Жилой комплекс, где Исарен и Лайна снимали квартиру, не был ни роскошным, ни вычурным. Просто четыре дома, образующие квадрат. У каждого — три подъезда, у каждого подъезда — четыре квартиры на этаже. Никаких высоток: восемь этажей максимум. Сарнаварцы не любили смотреть на небо из щели между этажами — они любили двор. А двор здесь был настоящим. В его центре — фонтан, невысокий, со скамьями и клумбами вокруг. Искусственный ручей начинался у искусственного холма у западной стены — холм порос мхом и небольшими кустами, в нём била спрятанная в камнях струя, сбегавшая вниз, в ручей, петлявший по двору. Он заканчивался в прудике, окружённом камнями и лавками. Летом дети пускали в воду бумажные кораблики. Весной рядом росли нарциссы. Были и беседки, и детская площадка, и, конечно, площадка для утренних молитв и тренировок с мечом — аккурат в восточном углу, всё по канону. Там Исарен молился. Там он тренировался. Там он иногда просто стоял, прислонившись к перилам, глядя, как во двор выходят люди с чашками кофе и детьми за руку. Квартиры были разных размеров: — маленькие «полуторки» — спальня, кухня, крошечная гостиная с мягким уголком и столом у окна, — полноценные двухкомнатные, — трёхкомнатные, — и четырёхкомнатные квартиры — редкие, но просторные, с балконами, на которых часто сушили бельё или выращивали зелень в глиняных ящиках. У Исарена была двухкомнатная квартира на втором этаже, окнами во внутренний двор. Он не выбирал её ради площади — он выбирал её ради тишины по утрам, ради возможности услышать воду в ручье. И — ради того, что рядом всё, что он любил в Сарнаваре. С торца двух домов, на огороженной, но открытой территории, была велосипедная стоянка — с навесом, с аккуратно разлинованными рядами. У Исарена был собственный велосипед, стоявший в одном и том же месте. Никто не трогал. Такой был его дом. Не дворец. Не усадьба. Просто — место, где его ждали по вечерам. Место, в которое он возвращался — как возвращаются в дом семьи. Утро. Город. Колёса крутятся. Исарен ехал не торопясь, он любил это время — между восходом и суетой, когда город только начинает дышать, как человек, только что открывший глаза. Он ехал, как и всегда, по восточной аллее, мимо сквера, где ставят ярмарку по четвергам. У ларька с лепёшками уже стоял старик в сером жилете — торговец ещё не успел развернуть прилавок, а уже напевал под нос импровизацию о куркуме и погоде. Исарен кивнул, не слезая с седла. Старик кивнул в ответ. В Сарнаваре так и здороваются — в кивке больше уважения, чем в тысяче слов. Велодорожка шла мимо молодёжного театра, у которого ещё вчера играли уличные музыканты. Плакат на стене: "Ромео и Джульетта" на сарнаварский лад. Джульетта с косой до пояса, Ромео — в шароварах и вышитом жилете. Дальше — речка Меран, спокойная, как зеркало. У моста — привычные две лавки: там почти всегда сидели студенты, спорившие о поэзии и политике. Иногда один из них был с гитарой. Исарена они знали в лицо. Он переехал через мост с каменными львами, мимо малой мечети Тар-Садир, аккуратной, из светлого камня. Её минарет отражался в воде — старый и добрый сосед столицы. С другой стороны улицы — зороастрийское святилище с огненной чашей, там ещё цветы выкладывали звёздами. Дальше — тихий квартал старых семейных Плетений. Высокие, почти глухие каменные стены с резными воротами. Плетение Кашвад — строгий фасад, бело-синий флаг, окна с деревянными решётками. Плетение Ленгари — тяжёлые ворота, медные рукояти в форме птичьих голов, на стенах — каменные панно с древними надписями. Исарен проехал мимо. Не замедлил хода. Не отвёл взгляда. Не поздоровался. В этом — была и вежливость, и дистанция. Здесь всё ещё спали. Или делали вид, что спят. Дальше — книжный рынок, запах бумаги и пыли веков, ряды под навесами. Там уже собирались школьники, студенты, пожилые дамы с корзинами. Кто-то уже выкрикивал: — Свежие переиздания! Хроники западных походов! Стихи Ран-Малена в двух томах! Исарен свернул в малую улочку с черепичными крышами, выехал к стелле Единства, на площади, где по праздникам проходят концерты, а в обычные дни — только голуби и дети на самокатах. Он остановился. Вдохнул воздух. Улыбнулся. Здесь, среди домов, площади, храмов и флагов, он чувствовал, что дома. И это ощущение не зависело от кланов. Оно было в камне мостовой, в дыме от утреннего хлеба, в тишине между утренним звоном колоколов. Исарен покатил домой по другой дороге. Уже в голове — список. Не то чтобы у него был дар помнить вкус, просто он любил радовать. Особенно — её. Сначала — лепёшки у Тенгары. Этот ларёк знал каждый, кто хоть раз пытался найти идеальную багрийскую тонкую лепёшку — хрустящую снаружи, мягкую внутри, слегка солёную, с вкраплениями кориандра и тмина. — Как для эскани? — спросила Тенгара с улыбкой, не отрываясь от раскалённого камня. Конечно, он узнал Исарена, но играл в любимую сарнаварскую игру: "я делаю вид, что ты обычный человек, хотя и знаю, что ты человек не простой. И ты знаешь, что я знаю, но тоже поддерживаешь эту игру. И раз ты такой славный малый, я, может, проголосую за тебя на предстоящих выборах. А может, нет." — Для любимой, — уточнил он. — Тогда с золотистой корочкой. Как сердце у хорошей женщины. Он засмеялся. Лепёшки — в бумажном пакете. Дальше — сыр у братьев Хашин. У них — мягкий солёный овечий, в оливковом масле, с лёгкой ноткой шалфея. Один из братьев с хитрой усмешкой передал завёрнутый в вощёную бумагу кусок. Следующий пункт — мёд у старухи Маралии, на углу рынка, где всегда пахло сушёной мятой. Маралия держала банку и мешала мёд деревянной ложкой. — Из цветков акации, как ты любишь, — сказала она, заворачивая банку в ткань. Он поклонился слегка — как делают сарнаварцы: коротко, но искренне. Оливки и зелень — у молодой девушки с Севера. Она собирала их с собственной террасы. Он купил ещё немного вяленых помидоров и солёного лимона, просто потому что знал — она это любит. На десерт — две трубочки с фисташковым кремом, «самые свежие», как настаивала продавщица, и коробочка ягод из теплиц, потому что «глаза радуются». И вот — в багажнике корзинка. Внутри — всё самое простое. И всё самое лучшее. Потому что он знал, где искать. Потому что он знал, кого любит. Он поднялся по лестнице, тихо, почти неслышно открыл дверь, на цыпочках проскользнул внутрь. Квартиру наполнял мягкий свет утреннего солнца, ложащийся полосами на пол. Из спальни доносились лёгкие звуки, шуршание, звон стеклянных флакончиков. Лайна уже проснулась. Сидела у трюмо в длинной сорочке, поджав ногу под себя, и наносила макияж. Сосредоточенно, не глядя на него — но она знала, что он вошёл. Он стоял в проёме и просто смотрел. Слишком сарнаварка для Европы. Слишком европейка для Сарнавара. Авангардная художница, в работах которой Исарен ничего не понимал. Из маленького семейного Плетения третьего порядка, вассалов Дзмарива, о котором дома почти не помнят, но за границей висят её картины в частных коллекциях и галереях. Дар — слабый. Она называла это "озарением взгляда". Лайна могла, глядя на человека, почувствовать, какой цвет ему нужен. Не для одежды — для внутренней гармонии. Он однажды спросил: — А мне какой? — Ты сам себе цвет, — сказала она. — Иногда слишком яркий. Иногда слишком прозрачный. Она поджала губы, поправляя стрелки. — Ты как всегда принёс полрынка? — Только лучшее, — ответил он и поставил корзинку на кухонный стол. — Сюрприз, как обещал. Они ели на балконе. На столе — лепёшки, сыр, мёд, ягоды. Она улыбалась. Он смотрел, как её пальцы разламывают тесто. В такие моменты он думал, что мир можно удержать одной ладонью. Если она — её ладонь. — Ты нервничаешь, — заметила она вдруг. — Конечно. — Вчера ты сказал: «Утро — для меня». Значит, ты уже решил? Он молчал. Потом отставил чашку, встал, повернулся к ней и присел на корточки рядом, чуть ниже её уровня. Лайна удивлённо посмотрела — у него вдруг было серьёзное лицо. Никакой улыбки. — Я не знаю, кто я буду через месяц, — сказал он. — Эскани… или изгнанник. Но я точно знаю, кого хочу видеть рядом. Она застыла. — Сейчас, — продолжил Исарен. — Не потом, не после выборов, не когда всё устаканится. Сейчас. Пока всё зыбко. Пока ещё можно верить. Лайна… будь со мной. Он не достал кольца. Он даже не взял её за руку. Он просто смотрел. И вдруг — впервые за утро — в его голосе дрогнуло что-то уязвимое. Лайна посмотрела на него, потом на его руку, с которой капля мёда стекала на рукав. — Ты испачкал рубашку, — сказала она. — Это да. — И сыр не тот, который я люблю. Он опустил глаза. Она накрыла его ладонь своей. — Но я всё равно скажу "да". Потому что ты — мой цвет. Штаб Исарана Таор-Санара жил в ритме задержанного дыхания. Всё было на своих местах — и всё будто висело в воздухе. Комнаты заливало тёплым светом, но даже свет казался неспокойным — дрожащим, словно готовым погаснуть от одного неуверенного шага. Эко шёл по коридору медленно, не касаясь стен, хотя знал это здание, как своё отражение. Люди в штабе кивали ему — с уважением, с благодарностью. А он кивал в ответ, будто его здесь и не было. Будто смотрел на этот вечер сквозь толстое стекло: всё видно, всё слышно — но не по-настоящему. Когда-то он мечтал о собственном штабе. Когда-то думал, что именно он будет сидеть в том кресле, принимать поздравления, готовиться к первому туру. Исарен тогда учился у него — сидел рядом, внимал, записывал. Тот же парень. Но теперь — в кресле он. А Эко — рядом. Как советник. Как союзник. Как призрак несостоявшегося будущего. Центральная комната дышала цифрами. Электронная карта на стене мигала предупреждениями: северо-восток — низкая явка, округ 14 — проверка на вброс. Эко смотрел на карту и видел не районы и участки, а людей — недоверчивых, уставших, готовых поверить или отвернуться. Вся страна — в этой комнате. И вся — в руках Исарана. Коммуникационщики шептались, как жрецы у алтаря. Кто-то выкладывал фото, где Исарен улыбался в пекарне: старушка с хлебом, ночной свет, пальто, тепло. Подпись под фото: «Последний вечер. Спасибо, что вы были с нами.» Мягко. Убедительно. Почти трогательно. Эко знал, что именно это и работает. В юридическом углу штаб напоминал храм: абсолютная тишина, только шелест пальцев по клавиатурам. Их глаза — не уставшие, а выжженные. Эти люди не боялись второго тура. Они боялись фальсификации в первом. Эко шёл дальше. Входил в переговорную. Там — он. Исарен. Ровная спина. Упрямая шея. Лицо, будто высеченное из измученного камня. Когда-то Эко смеялся, что у друга слишком жёсткий подбородок для доброго человека. Сейчас он видел в этом подбородке выживание. Упрямство. Ненужную, безумную решимость. Помощник говорил: — Завтра мы просто доходим до конца первой дистанции. Победа — дальше. Все кивали. Эко не кивал. Он смотрел на Исарана — и не знал, что чувствовал. Гордость? Раздражение? Жалость? Или страх? Он ведь знал, как устроен этот мир. А Исарен — всё ещё верил, что можно пройти сквозь стену, не задев ни одного гвоздя. Во дворе штаб жил. Волонтёры пили чай, обнимались, кто-то молился, кто-то шептал стихи. Над входом — флаг Сарнавара. Под ним — гирлянда из бумажных ладоней: «Мы выбираем будущее». Эко вышел на улицу, закурил у стены. Рядом сидел мальчишка из пресс-группы и спросил: — Вы правда верите, что мы победим? Эко улыбнулся. Очень искренне. Очень красиво. — Конечно, верю. И бросил окурок в урну. Лампочки над садом горели мягким светом. Листья шелестели в тихом ветре. Исарен сидел один на старой деревянной скамье под сливовым деревом. Он слегка сутулился, пальцы были сцеплены. На коленях лежал сложенный список избирательных участков. Шаги. Из полумрака появился Эко в тёмном пальто, с чашкой в руке. Он уселся рядом, слегка повернувшись к Исарану. Эко усмехнулся: — Ты сидишь тут с таким видом, как будто сад — Гефсиманский. Исарен не повернул головы. Дар разруления лжи он не мог контролировать, но научился хотя бы уменьшать его влияние. Опытным путём выяснил: если не смотреть на собеседника — давление меньше. — Интересная аллюзия от зороастрийца. Что планируешь делать — целовать или рубить уши? Эко тихо рассмеялся: — Я не думал, ты назовёшь меня Петром. Исарен ответил спокойно. Спокойствие тоже было важно для контроля дара: чем сильнее он эмоционально вовлекался, тем сильнее его воздействие на людей. — Я и не назвал. Эко внимательно посмотрел на него: — Ты не спал? Это видно. Исарен кивнул: — Это не те ночи, в которые стоит спать. Завтра страна начнёт выбирать себе дорогу. Эко протянул чашку: — Успокоительный отвар. Поспи. Исарен взял чашку: — Спасибо. Потом долго молчал. По обыкновению — глядя в никуда. Эко часто шутил, что под пристальным взглядом Исарана даже коты испытывают непреодолимое желание признаться, что это они сожрали всю сметану. Эко опустился рядом, будто между делом отряхнув скамью. — Мне поступило предложение. От… уважаемых людей. Если ты снимешь свою кандидатуру — ты получишь место в новом правительстве. Влиятельное. Независимое. Почётное. Он говорил ровно, без нажима, но пристально следил за лицом Исарена. Тот медленно повернул голову. Его глаза были спокойны, как вода, затянутая тонким льдом. — Интересно. Значит, я всё же чего-то стою. Он опустил взгляд на руки. Эко мысленно завопил: Да посмотри ты на меня! Задай прямой вопрос! Я не смогу тебе соврать, если ты будешь смотреть. Не смогу солгать, если ты спросишь как надо. Какого хрена ты играешь в поддавки со всем миром? Зачем ты такой благородный? С тобой церемониться не будут! Мало тебя били в детстве?.. — А ты… — опять не вопрос. Огрызок вопроса. Снова возможность для Эко уйти, увильнуть. Зачем?.. Зачем?.. — Я должен был сказать. Остальное — твой выбор. В целом, большинство кандидатов получили подобные предложения. — Вот ты и целуешь, — произнёс Исарен почти шёпотом, с той самой бледной, изломанной улыбкой, что оставалась у него на губах после бессонных ночей. Эко чуть дёрнулся, но взял себя в руки. — Это политика, Исар. Здесь нет ни чести, ни бесчестья. Только шахматная доска. — И тем хуже для вас, — тихо ответил Исарен. — Потому что я на ней не фигура. Он встал — и ушёл в глубину сада, оставив Эко сидеть одному, в тени сливовых ветвей, и смотреть ему вслед. Блог Джоэла. [Первый тур. 24 кандидата. Добро пожаловать на самые вежливые, красивые и психоэмоционально насыщенные выборы на планете.] Выборы эскани в Сарнаваре — это не просто политика. Это будто бы "Игра престолов", но без крови. Зато с музыкой, дарами и беседами о высоком. 24 кандидата. Из них 10 — представители Великих плетений. Остальные — самовыдвиженцы, мечтатели, харизматики и герои нового времени. И я, как почётный зять семьи Кашвад, просто обязан сказать пару слов о нашем кандидате — Осорве Кашвад. Осорва Кашвад Женщина-энциклопедия. Юрист, стратег — у неё в голове вся Конституция Сарнавара, включая сноски, правки и подводные камни. Говорит строго, но логично. Умеет превратить скучный закон в вдохновляющую речь — и наоборот. Не самый харизматичный кандидат, но очень надёжный. И если бы страна голосовала разумом, а не сердцем — Осорва уже сидела бы в кресле Эскани. А теперь — трое кандидатов, которых обсуждают все, и которые, скорее всего, выйдут во второй тур: Тахо Нордели Женщина, за которой идёт пламя. Всегда в чёрном и красном. Дар — мотивировать людей. Буквально. Даже я, смотря её речь в записи, чуть не записался добровольцем на какое-нибудь строительство. Плетение Нордели — среднее, но за ней стоит одно из Великих. Умна, дерзка, умеет говорить так, что дрожат стены, а камеры сами наводятся на её лицо. Супран Моран Честный, системный, работяга от правительства. Те, кто не любят страстей и хотят, чтобы всё просто работало, голосуют за него. Он как хорошая антикризисная инструкция: понятен, предсказуем, но, возможно, не вдохновляет. На мой взгляд — отличный премьер, но не эскани. Исаран Таор-Санар Про него говорить трудно — потому что в нём нет ничего «типичного». Он — бесплетельный, то есть не принадлежит ни одному роду. И он — кандидат. Дар: разрушение лжи. Он не может лгать. Ему нельзя лгать в ответ на прямой вопрос. И даже в его присутствии лгать трудно. Он не задаёт прямых вопросов без нужды. Не смотрит в глаза — чтобы не создавать давления. Говорит так, будто каждое слово на вес золота. Собранный. Странно обаятельный. И одновременно — будто всегда немного в стороне. Люди рядом с ним ощущают… оголённость. Кто-то это не выносит. Кто-то — находит в этом надежду. Я не знаю, победит ли он. Но я знаю: в нём есть правда, и многие это чувствуют. Второй тур будет жарким. Даже если здесь не принято кричать на дебатах и кидаться бумажками. В этой стране тебя могут победить взглядом, песней или истиной. И это, чёрт побери, красиво. #Сарнавар #Эскани2028 #ВыборыБезПопкорна Три дня до выборов — политическая тишина. Но не тишина мечей. Первая фаза закончилась. Дебаты, речи, жаркие интервью — всё позади. Теперь — три дня священной предвыборной тишины, в течение которых нельзя говорить о политике. Вообще. Ни намёков, ни лозунгов, ни репостов. Только тишина… и фехтование. Да-да. Фехтование. Вы не ослышались: около 70% сарнаварцев владеют лёгким одноручным мечом. И не просто владеют — это почти национальное искусство. Чистое движение, внутренняя сосредоточенность, ритм, уважение. И вот — на третий день до выборов — кандидаты собрались на большой открытой фехтовальной площадке, под утренним светом, и сразились. Тахо Нордели Появилась в спортивном костюме цвета алой зари. На минуту мне показалось, что я на съёмках "Убить Билла 3: Сарнавар". Её стиль — быстрая, хищная пластика, как будто каждый выпад — это идея, а каждая защита — аргумент. Супран Моран Отказался фехтовать. Сказал: «Каждый должен знать свою силу. Моя — в словах и системах». Уважение. Но жаль — интересно было бы посмотреть. Осорва Кашвад Я видел, как она тренируется с Лиарой в саду дома плетения Кашвад. Там фехтование — способ диалога, а не демонстрации. Исаран Таор Санар Как всегда — минимализм. Он не делает ничего лишнего. Но всё, что делает, — невозможно игнорировать. Его движения, как его речь: точны, спокойны. И при этом заставляют всех вокруг внимать. Остальные... кто как. Некоторые фехтовали отлично, некоторые — старались. Один вывел из строя дрон-транслятор. Политическая тишина — но не молчание. А общение. Кандидаты выходят в сад у Дворца Совета, и любой прохожий может подойти и поговорить с ними. О любимом блюде. О детстве. О книгах. Но ни слова — о политике. Сегодня я увидел Исарана под магнолией, беседующего с детьми о комиксах. А потом он представил свою невесту — Лайну Вертхайа, художницу-авангардистку, более известную в Берлине и Амстердаме, чем в столице Сарнавара. Он сказал с лёгкой улыбкой: «Я ничего не понимаю в её картинах. Но я верю, что смысл в них есть. Просто он мне пока не открылся.» Три дня — не молчания, а настоящего слушания. Здесь, прежде чем выбрать лидера, сначала смотрят: человек ли он. *** Почему все кандидаты в Эскани — как будто из касты “харизматичных”? (И нет, дело не в симметрии лица) Вы это тоже заметили? Я не про «красоту» в западном понимании. Тут нет конкурса красоты. Среди 24 кандидатов — мужчина с глубоким шрамом через всё лицо (и это его не портит, а делает магнетичным), женщина в инвалидном кресле, бывший паралимпиец с катарактой, человек с альбинизмом, двое — откровенно асексуальны, без попытки подстраиваться под чей-то “глянец”. Но с каждым из них хочется говорить. Они излучают... внутреннюю собранность. Приятно на них смотреть. Не потому что «идеально», а потому что цельно. Я спросил об этом сарнаварских знакомых. А потом — полез в публикации (да, у них даже это изучают). И вот что они говорят: Чем сильнее у человека развиты дары — особенно ментальные, — тем выше его стремление к внутренней гармонии. А она, в свою очередь, проявляется внешне. Не “идеальная кожа”. Не “фигура по стандарту”. А гармония между собой и миром, которая читается в движениях, голосе, взгляде. Что-то, что трудно подделать, но невозможно не почувствовать. Сарнаварцы называют это "ликом нити" — отражением судьбы, вплетённой в тебя. Это не про молодость или возраст, не про инвалидность или телосложение. Это про… уместность. Присутствие. Чистоту намерения. И знаете, что самое странное? Я не могу вспомнить ни одного кандидата, который бы показался мне неприятным. Спорным — да. Радикальным — бывает. Но неприятным? Ни одного. Может, в этом и есть суть сарнаварской политики? Что кандидат должен быть не «красивым», а цельным. Чтобы его облик воспринимался как приглашение к разговору, а не к спору. В следующем посте — о том, как сарнаварцы тренируют дары и характер одновременно. Уверен, вам понравится. P.S. Это ведь касается не только политиков. В какой-то момент я понял: тут все — от водителей трамвая до хирургов и ремесленников — часто выглядят… цельными. Как будто занимаются именно тем, чем должны. Не «блистательно», не напоказ — а внутренне уместно. Я однажды поехал в Кашвадан (столицу земель плетения Лиары) на поезде. Кондуктор — седой, в линялом жилете, с голосом, как у барда. Он шутил, запоминал имена пассажиров, угощал сушёными абрикосами и рассказывал, что его Дар — “ощущение комфорта”. Он буквально чувствует, кому где лучше сидеть. И вот сидишь напротив этого дедушки — и думаешь: а ведь он красив. Не в смысле — «модель с обложки», а в смысле — светится. Потому что его Нить прочная. Потому что он на своём месте. И это сразу видно. Так что да — харизматичные кандидаты в эскани — не исключение, а венец системы. Где не «показаться», а быть — по-настоящему. Следующий пост будет про то, как воспитывают детей в Сарнаваре, чтобы они умели чувствовать свою Нить с детства. Это увлекательнее, чем кажется. *** Переход во второй тур команда Исарана праздновала в полутени зала, где за окнами рассыпалась ранняя сарнаварская весна. Радость была ровной, без бурных возгласов — как принято у тех, кто знает цену следующим шагам. Кто-то открыл бутылку дорогого коньяка цвета янтаря, кто-то наигрывал на дутаре, напевал вполголоса. Лайна Вертхайа вручила Исарану подарок. — Не могло быть более подходящего момента, — сказала она. — И, надеюсь, более подходящего человека. Это был портрет. Исаран — сидящий прямо, как он сидел бы перед комиссией или перед судьбой. Вокруг — абстрактные линии, почти руны. Но если подойти ближе и приглядеться — из линий сплетались слова: Плетение. Сарнавар. Дар. Честь. Венец. Исаран. Это была одна из немногих её работ, где всё видно сразу. Её странные авангардные нагромождения линий, случайных предметов и цветов Исаран обычно не понимал. — Именно поэтому мне она так нравится, — ответил он, долго глядя. Потом добавил, чуть склонив голову: — Хотя... возможно, она немного слишком... преждевременная. Я слишком эскани на портрете. А я не эскани. Это не ложь, но и не правда. Пока. Эко хлопнул его по плечу. — Это суперпозиция. Как тебе такая версия? Лайна улыбнулась. Приятно получать похвалу от человека который не может лгать, значит, ему и правда нравится. И в этом было тепло. Позже, когда совсем стемнело и за окнами уже светились фонари, Лайна заговорила вновь: — Знаешь, Исаран... я всё думаю. Велосипед. Скрипка. Чтение фантастики. Это прекрасно — для мальчика из уездного плетения. Но ты идёшь к венцу. Ты — будущий Эскани. — И что ты предлагаешь? — Что-нибудь более... взрослое. Более утончённое. Сложносочинённое. Ты не находишь, что выглядишь... слишком плебейски? Он посмотрел на неё спокойно. — Я такой, какой есть. — Вот именно. А я бы хотела, чтобы ты стал тем, кем можешь быть. Эко, стоявший чуть в стороне, кивнул: — Она права. Надо расти. Привычки многое говорят о человеке. — Или ничего не говорят, — мягко парировал Исаран. — Ну серьёзно, Исар, — продолжила Лайна, — скрипка и велосипед, о вечный огонь, комиксы, серьезного? Ты потратил день тишины на обсуждение комиксов с детьми? — А что не так? — Это даже не старомодно. Это... невыразительно. Не символично. — По-моему, очень даже выразительно. Я на нём езжу. Я на ней играю. Я их читаю. Эко подался вперёд: — Вот! Вот в этом и проблема. Всё слишком буквально. А ты — будущий эскани. Тебе нужно хобби, которое говорит о смыслах, а не о действиях. — Каллиграфия, — вставила Лайна. — Знаешь, в Каерке есть мастер, он учит писать тексты дыханием. Пишешь — и дышишь, как в медитации. Это как политика. Только на бумаге. — Или лепка, — не отставал Эко. — Не на гончарном круге, руками. Ты чувствуешь материал, формируешь. Это же так символично. — Или парфюмерия, — резко сказала она, будто оборвав собственную мысль. — В Каерке уже соревнуются политики: у кого глубже и изысканнее личный аромат. — Или шахматы, — внёс свою лепту Эко. — Не просто игра. История, стратегия. Представь: ты играешь чёрными, у тебя фигуры из старой яшмы, у соперника — из морёного дуба. Все молчат. И ты — один ход. — Это всё — ты, — сказала Лайна. — Только... раскрытый. Исаран наконец оторвался от планшета. Глаза у него были спокойные. И почти усталые. — А можно просто: я люблю читать. И люблю кататься. И играть. Потому что это делает меня счастливым. — Счастье — не всегда главное, — сказала Лайна. Тихо, почти мягко. Но упрямо. — Ты будешь символом страны, — добавил Эко. — А символ — это всегда конструкция. Собранная из деталей. Даже если эти детали — не твои. Исаран снова промолчал. Выслушал ещё несколько предложений. Сидел, отведя взгляд — как всегда, когда эмоций становилось слишком много. Это была его защита. Чтобы не смотреть прямо. Чтобы не обжечь своим даром. Он встал. Медленно, будто от движения зависела устойчивость мира. Отошёл к окну, опёрся на подоконник. — Слушайте… — начал он, и голос был всё ещё ровным. Почти. — Пока у меня есть ноги — я буду ездить на велосипеде. Статусно это или нет — неважно. Он обернулся. Лицо было спокойным, но глаза — совсем другими. — Я хочу и буду играть на скрипке. Не на альте. Не на терменвоксе. Не в арт-инсталляциях. А просто на скрипке. Пока есть глаза — я буду читать эту чёртову фантастику. Про звёзды. Про всё вот это, что вам кажется сказками. Он смотрел на них. А потом — тише, но так, что дрогнуло всё в комнате: — Слушайте, ребята. Не забывайте. Я не могу лгать. Ни словом. Ни делом. Так что если вы услышали во мне что-то слишком простое, слишком плебейское, слишком неподходящее для будущего эскани — это и есть правда. Она — вот такая. Не героическая. А вот такая. Он снова отвернулся к окну. — Простите, если это не вписывается в концепцию. Повисла тишина — густая, как туман. Эко первым откашлялся — едва слышно, почти извиняясь перед пространством. Он поднялся медленно, будто боялся сделать неверный шаг. — Исар, — сказал он мягко, — никто не хотел тебя обидеть. Мы ведь… просто говорим. Думаем вместе. Переживаем. Он на миг посмотрел на Лайну — та сидела, опустив взгляд. — Просто иногда мы хотим слишком много… от тебя. Ты ведь даёшь нам слишком много... Эко подошёл ближе. — Ты нас прости, если мы... слишком нажимали. Ты — это ты. И в этом твоя сила. Исаран не обернулся. Только чуть заметно кивнул. Лайна подняла голову. В глазах — тонкий лёд. Не ярость, не боль, острая, тихая обида. — Знаешь, — сказала она, — я ведь думала, ты увидишь в этом заботу. Она посмотрела на портрет, всё ещё прислонённый к стене. — Зря я не написала тебя в профиль. Слишком прямой взгляд получился. Слишком честный. И вышла. Не хлопнув дверью, но громко — чтобы шаги звучали. Эко проводил её взглядом, вздохнул и посмотрел на Исарана. — Думаю, веселье подошло к концу. *** Лайна аккуратно расстилала простыню на диване. Ни взгляда, ни слова — только лёгкое покашливание, когда что-то не удавалось. Исаран прошёл мимо босиком, вернулся из спальни с пижамой в руках, не глядя в сторону дивана. Остановился рядом с ней. Несколько секунд — слишком короткие, чтобы обнять, слишком длинные, чтобы просто уйти. Он поцеловал её в лоб. Тихо. Без нажима. — Я всё равно люблю тебя, светлячок. Даже когда ты — ёжик. И лёг на диван, не дожидаясь ответа. Лайна ничего не сказала. Только пошла выключить верхний свет. И ушла, так и не обернувшись. Экран планшета светился в полутьме. Пальцы Исарана лениво скользили по страницам — новости, опросы, обзоры кандидатов. Все писали о втором туре. Везде его имя. И везде — не он. Образ. Символ. Он листал дальше. Остановился на фотографии Лиары. Она смеялась — не в камеру, куда-то в сторону. На ней была медицинская форма, волосы убраны в пучок, лицо — чуть уставшее, но светящееся. Он провёл пальцем по экрану. Почти как по лицу. Лиара… сестрёнка. Моя маленькая ниточка, о которой никто не знает. Хоть кто-то из нас улыбается по-настоящему. Под фото — ссылка: «О буднях сарнаварца глазами иностранца. Личный блог Джоэла Хартмана» Он перешёл по ней. Планшет издал характерный перезвон — выход во внешний сегмент интернета. Первый пост — об уличной еде в Дзмарети. Второй — «Как я учился молчать, когда тебя никто не перебивает». Третий — «Как устроен дом семейного плетения. И почему невозможно в нём заблудиться». Ещё еда, культурные особенности, сарнаварская литература, переводы песен, размышления обо всём на свете. Забавный парень, этот Джоэл... И вот — «Почему я голосую за Исарана Таор-Санара, хотя он меня пугает» Исаран на секунду застыл. Прочёл заголовок ещё раз. Потом нажал. Почему я голосую за Исарана, хотя он меня пугает. Джоэл Хартман. Личный блог. Внешний сегмент сети. Дата: [день после первого тура] Окей. Сразу: да, я голосовал за него. Да, я проголосовал за бесплетельного, молчаливого, слегка пугающего молодого человека, который задаёт слишком прямые вопросы и никогда не лжёт. Почему? Потому что я ему верю. А теперь — почему это меня пугает. Я родом из страны, где ложь — это социальный смазочный материал. Мы врём вежливо, мы врём из сочувствия, мы врём себе, чтобы выжить. Мы называем это дипломатией, эмпатией, адаптацией. А он — не врёт. Физически не может. Его дар — разрушение лжи. В его присутствии ложь блекнет, как старая фотография. Он спрашивает — и ты говоришь правду. Хотел бы ты того или нет. Я видел, как с ним разговаривают министры и монахи, художники и токари, подростки и старики. Никто не ведёт себя с ним «как обычно». Люди либо расцветают, либо дрожат, как в Судный день. Иногда — оба варианта сразу. Он не похож на политика. И в этом — всё дело. Он не делает «вещей, которые положено». Он ездит на велосипеде — не потому что экологично, а потому что ему нравится ветер в лицо. Он играет на скрипке — не потому что это красиво, а потому что это часть его жизни. Он читает фантастику. Реально читает. Это не поза с томиком какого нибудь Джойса в руках, или ни разу не открытым Кафкой, взятым для красоты. Это пугает. Потому что большинство из нас — не совсем честны с собой. Если он станет Эскани, он не будет кем-то прикидываться. Он будет собой — на самом деле. Он не будет «вести себя как лидер». Он будет лидером, который спросит тебя в лицо: — Ты правда думаешь, что это правильно? И ты, чёрт возьми, будешь отвечать. Вот почему я голосую за него. Потому что мне страшно. И потому что, наверное, так и должно быть. P.S. У него, кажется, есть дар не только к разрушению лжи, но и к собиранию чего-то нового. Пока ещё не знаю, чего именно. Но мне интересно узнать.