Глава 4

Просыпаться даже сложнее чем в прошлый раз. Рядом что-то раздражающе пищит, тяжело даже вдохнуть, но еще в груди так легко, словно я переродилась. Теперь разделение души и тела ощущается особенно четко. Перед глазами такой же потолок, но я рада его видеть, трещины кажутся такими родными, а бубнеж успокаивающим. Сесть или пошевелиться не получается, что-то крепко держит, не давая подняться. Опускаю взгляд вниз, и все сразу встает на свои места — тугие ремни. Такие же как для психически больных. Что-то не так. Дверь в палату открывается и заходит Саймон. В голове тут же вопрос: почему не Райнал? Хотя и его лицо я рада видеть, как-никак два года бок о бок просуществовали. Саймон подходит ближе и смотрит укоризненно, потом пододвигает пластиковый стул и садиться. — Ты очнулась. — Почему ты здесь? Что произошло, и где Райнал? — Это я тебя должен спросить, что произошло. — Саймон впервые выглядит злым. — Почему ты вернулась вся в крови и без сознания? Ты хоть знаешь, сколько дней пролежала без сознания?! — Сколько? — Мне все равно, рано или поздно я так и так умру, так какая разница? — Четыре! Четыре дня! Сейчас полдень пятого. Теперь понятно, что за писк стоит в палате. Прибор жизнеобеспеченья и контроля сердцебиения. Понятно, почему они все перепугались, целых четыре дня. Но все же. — Почему ты здесь? — А почему не должен? — Хотя бы потому, что у меня есть свой медбрат? Саймон злобно смеется, и это пугает. Пугает до дрожи, потому что ничего хорошего это предвещать не может. — Не следовало вообще начальство слушать, когда они изменили мое назначение. Вот до чего ты себя довела пока меня рядом не было! Все из-за этого ублюдка! — Эй! — Я вскидываюсь, но не могу подняться из-за ремней. — За словами следи! Наша первая ссора за последние два года… Странно, непонятное чувство неправильности и неестественности чего-то. Саймон кривится. — А что? Мне нельзя назвать человека его именем? — Ты не имеешь права оскорблять моего медбрата. — С каких это пор он твой? — С самого первого дня, как его сюда назначили! — Ха! — Саймон нависает сверху и пальцем указывает на аппарат жизнеобеспечения у меня за головой. — Нормальный медик никогда бы не допустил подобного со своим пациентом! — Я сама захотела этого! Что бы он сделал?! Связал меня?! — Если бы требовалось! Наш спор привлекает слишком много внимания даже в такой безразличной ко всему палате. Я больше не могу. — Позови сюда его. Позови! Саймон пожимает плечами и отстраняется. — Не могу. Он больше не здесь. — Где? Что ты с ним сделал?! — Ха. Не вини меня во всем. Я не контролирую волны. — Что? — Седьмая волна. — Саймон говорит, словно рассказывает скучнейшую в мире историю. Историю, стоившую сотни жизней. — Как раз неподалеку от третьего госпиталя, поэтому всех переправили туда, откуда они и пришли. — И что?.. — Что? Ни о ком больше не было никаких новостей. Полагаю, разгребают последствия сейчас, да устраняют прорыв. Все же много народу пострадало. — Саймон поднялся и, кинув на меня недовольный взгляд, направился к выходу. — Скоро тебя переведут в психиатрию. Там ты будешь в безопасности. По палате раздался мой вопль, но Саймону было плевать. Не пошевелиться, ни вздохнуть нормально — ремни затянули слишком туго, почти до боли, но сейчас она меркнет по сравнению с нарастающей паникой. Паникой, которую нельзя объяснить. Дверь отодвигается, и в палату заходит чья-то родственница. Я кричу ей, пугаю, отчего она чуть не убегает, но в итоге подходит ближе к моей койке. Со слезами на глазах я прошу ее рассказать о седьмой волне и третьем госпитале. — Ох, у вас там знакомые? — Женщина садиться на пластиковый стул рядом и немного расслабляется. — Не в самом госпитале, там работает! Лицо женщины тут же приобрело какое-то жалостливое выражение, и у меня по спине пробежал холодный пот. — Мне жаль. — Она взяла меня за руку. — Из медперсонала, отправленного на устранение, никто не выжил. Что? Да быть не может, там же больше сотни медиков работает! — Может вы что-то неправильно поняли? Не бывает такого… — Прости. — Женщина гладит мои пальцы. — Мне жаль, но они правда все умерли. Все, кто был там. Вся седьмая волна. Я сжимаю кулак и закусываю губы. — Расскажите… Подробнее… Она больше не смотрит мне в глаза, просто сжимает мою руку чуть крепче. — Седьмая волна произошла неподалеку от третьего госпиталя, и прорыв был настолько сильным, что в первые же часы умерло несколько десятков человек. Прибывшие медики, несмотря на всю защиту, как-то тоже заразились. Говорят, что вирус не передается от человека к человеку, но в этот раз что-то пошло не так. На следующий день весь персонал слег, еще через день умерли все кроме одного. Последний скончался сегодня утром. Крепкий был парень. Когда все отказались посылать своих медиков из-за риска потерять их всех, он один ухаживал за товарищами. В итоге тоже умер от переутомления. Говорят, его нашли с улыбкой на губах. Не знаю, что его так радовало… Женщина говорила еще что-то, но я не слушала, молча глотая слезы. Дверь снова отворилась, пришли санитары. Не объясняя ничего они повезли меня по коридорам больницы на второй этаж, на окнах которого всегда стояли решетки. Мне как-то резко стало все равно. Я не сопротивлялась, как большинство постояльцев этого места, когда меня наконец-то отвязали, не сопротивлялась, когда меня запихнули в мягкую комнату, где и стены, и пол, и потолок все было мягкого белого оттенка. Просто тихо плакала. Этого не может быть… Не должно быть. Пустая комната без всего. Издеваетесь? — Как, как ты мог?! Как?! — Мне не хватало слов, не хватало воздуха, и в итоге я упала на пол, сжимая бьющееся сильнее обычного сердце. Мягкий пол без остатка впитывал слезы. Мой крик отражается от стен, кружит и возвращается ко мне, сливаясь с новым воплем. Удары руками ничего не дают, только выматывают, а в голове продолжает биться отчаянное «нет». Кидаюсь на дверь с маленьким окошком, такую же мягкую изнутри. — Пустите! Я должна убедится! Он не мог! — Не мог! Не мог! Я не позволю! Бесконечное белое поле, бесконечная пытка, я должна увидеть сама. Нет мы умрем вместе, уйдем. Пустите! Я сама уйду отсюда, только… — Пустите! Выпустите! От ударов не отдается ни звука, вопль гасит камера, белый, белый, треклятый белый! — Рай! Рай! Я здесь! Забери меня! Ты же говорил, что я должна быть счастлива! Так возьми ответственность, Рай! Фигура отходит от стекла, ничего не произнеся, растворяется в пустоте, ничего не происходит, дверь не открывается. — Рай! — Голоса не хватает, он садится почти сразу, заходящееся в бешеном биение сердце отчаянно продолжает как-то стучать, надломлено неравномерно, устало. Снаружи наступает ночь, в комнате выключают свет. Сил нет ни на что. Ужина не дали тоже. Собственные колени кажутся слишком острыми, больно впиваясь в ребра, как чужая рука могла лежать на них тогда? Тени не просачиваются внутрь, пролетают мимо, и я воплю, пытаясь упросить их унести меня. Заберите! Заберите! Хватит! Утро. Снова. Когда принесли еду? Кто? Не важно. День. Потолок не изменился, все такой же белый, пол такой же мягкий, колени все еще больно впиваются в ребра. Чужая рука гладит их и закрывает ноги пледом. Так тепло. Вечер. На белом потолке проступают звезды. Десятки маленьких огоньков. Чужая рука тянет меня вверх, поддерживает слабую шею, чтобы та не сломалась, пока я запрокидываю голову, глядя на небо. Такое прекрасное небо. Как красиво, Рай. Утро наступает слишком быстро. В углу комнаты так спокойно. Бутерброды Рая лежат на пластиковом подносе. Как всегда, очень вкусно. Не хочешь погулять? Обед. Огромный сад под палящим солнцем и легкий ветерок. Рай стоит под деревом и предлагает на него залезть. Пробую, но падаю в его мягкие объятия. Давай просто полежим так в траве. Смотри, твой халат снова порвался. Вечернее небо восхитительно, бриз приятно щекочет лицо, а вода под ногами лижет ступни. Не убегай слишком далеко! Утонешь! И меня не гони, ах, ты хочешь соревнование? Заплыв заканчивается под темной водой, сквозь гладь которой ярко светят звезды.