Часть 1

      Жар давит, словно молот. С палубы корабля воздух казался ещё терпимым, но стоило ступить на песок, как ноги сразу начали вязнуть, обжигая кожу через тонкую подошву стоптанных башмаков. Юнга сжимает мех для воды так крепко, что пальцы сводит, — боится уронить, боится отстать. Сгибается под тяжестью бурдюка, ремень впивается в плечо, руки немеют, всё тело липкое от пота. Дышать трудно, горло дерёт жажда, язык будто набух от сухости.              Ему хочется бросить мех, лечь прямо тут, на камнях, и закрыть глаза, но мысль о воде подталкивает вперёд. В голове только одно: ещё немного… ещё шаг… вода…              Он думал, что сойти на землю будет радостью. После недель качки, гнили и вони трюма он представлял остров прохладным и зелёным. Но солнце жжёт без жалости, воздух густой, как кисель, а каждый шаг по каменному склону — пытка.              — Малой, не говори, что уже устал. — На хрупкое плечо мальчика ложится здоровенная мозолистая рука. — А твой дядька говорил, что ты сильный. Видать, всё же рановато тебе с нами плавать. — Бронт хмыкает себе куда-то в бороду, скользя по мальчишке изучающим взглядом, словно бы пытаясь по внешним признакам понять, насколько ещё того хватит.              — Не рановато! И нет, я не устал. — юнга дёргает плечом в попытке сбросить с себя тяжёлую лапищу, но и сам понимает, что этот жест скорее показательный. Всего лишь желание скрыть слабость. Всего лишь еще одна бессмысленная попытка сойти за своего.              Оливер стал юнгой на этом корабле три месяца назад, и если поначалу он питал надежды стать частью бравой команды, то вскоре понял, что как бы он ни старался быть одним из них, для всех он так и останется мальчишкой. Был шанс в самом начале заполучить расположение взрослых, просоленных морем и обожжённых жаром солнца матросов, когда в одном из портов они потащили его с собой в бордель, но там на девушек он даже глаз боялся поднять, а затем ещё и стошнило после первой же выпитой рюмки.              — А мне отчего-то кажется, что ты скоро в обморок грохнешься, — раздаётся смешок с другой стороны.              Матиас, оглянувшись, игриво подмигивает юнге, а затем снова разворачивается вперёд, тряхнув копной своих густых рыжих волос, и принимается насвистывать, легко сбивая сапогом камешки.              — Вот-вот, я ж говорю, что он ещё мелкий, — не унимается бородач, продолжая сверлить пропитанную потом спину мальчика. — Нахрена его вообще капитан взял на борт, да ещё и с нами пополнить запасы воды отправил? Он же пустой мех еле волочит, а как полный нести обратно будет?              Оливер лишь поправляет на плече впивающийся в кожу ремень бурдюка, пытаясь не показывать, что сказанные слова его задели. Нет, он уже не ребёнок, даже если эти мужчины так и не думают. Он взрослый. А взрослые не жалуются на боль в ногах. Не говорят об усталости. Не просят сделать хоть минутный перерыв. Он взрослый, а значит, он стиснет зубы и будет терпеть до самого конца.              — Э-э‐э, нет, дело не в возрасте, — косится в сторону юнги Седрик. — Мой сын на два года младше, а нормально со всем справляется. И дрова дома сам колет, и избу латает, когда я в море. А этот просто белоручка… сразу видно, что баба воспитывала.              Матросы весело смеются, поддакивая, и уходят вперёд, а юнге лишь и остаётся, что закусить губу и, досчитав до десяти, продолжить следовать за остальными.              А какие у него варианты? Топнуть ножкой и сказать, что они все неправы? Так после подобного он только сильнее закрепит статус мелкого нытика и рохли. Да и если на то пошло, Оливер и сам не уверен в том, что в словах мужчин нет хоть доли правды. Не он ли глотал слёзы, перебинтовывая руки, когда растёр их до кровавых мозолей после первого мытья палубы? Или не он выдумал причину, чтобы не потрошить с другими пойманную рыбу просто потому, что побоялся увидеть внутренности когда-то живого существа?              Юнга продолжает покорно идти вслед за остальными, рваными вдохами проталкивая вязкий воздух в лёгкие. Счёт времени сбивается, и кажется, что идти так придётся вечно. Солнце палит, камни под ногами кажутся раскалёнными изнутри. Пот струится по лицу, щиплет глаза, и он с досадой стирает его тыльной стороной ладони, размазывая грязь по коже. Всё тело липкое, плечо горит от ремня, и каждый шаг даётся через силу.              И вдруг сквозь этот гул и жар прорывается иной звук — плеск. Сначала тихий, и кажется, что лишь померещилось, но через миг он повторяется, а в лицо бьёт едва ощутимый ветерок. Свежий, живой, будто само небо сжалилось и протянуло ладонь. Оливер вскидывает голову и замирает: впереди, в каменной чаше, искрится озеро. Гладкая поверхность сияет так ярко, что глаза режет, словно всё небо сорвалось и упало туда, спрятавшись среди скал.              Мужики переговариваются уже весело, прибавляют шагу, а юнга чувствует, как сердце колотится в груди сильнее от одной мысли: вода.              Он срывается с места, в миг забыв об усталости и боли. Подбегает к водоёму, бросает мех и почти падает на колени у края. Руки дрожат, пальцы скользят по мокрому камню. Зачерпывает, быстро прижимает ладони к губам и пьёт жадно, так, будто вся жизнь свелась к этой прозрачной жидкости. Ледяная, с едва ощутимым сладковатым привкусом, катится по подбородку, стекает за ворот, смешивается с потом, но он не замечает. Только пьёт… пьёт… пьёт, пока вода жгучим комом не застревает в горле, заставляя внутренности сжаться в комок. Оливер захлёбывается, судорожно сглатывает, но только сильнее давится. Холодная струя перекатывается в груди, обжигая каждую жилку.              Мальчик резко отрывается от ладоней, кашляет до боли, хрипит, брызжет водой, выгибается, хватая воздух ртом. Глаза слезятся, горло содрогается, в висках гулко стучит. Опускается ниже, почти ложится на камни, упирается в них ладонями, дрожащий, сгорбленный. Воздух входит рвано, свистя, грудь вздрагивает на каждом вдохе. Перед глазами пляшут точки, мир дергается. Оливер замирает, просто смотрит вниз, на воду, пытаясь взять себя в руки. Несколько минут он сидит так, слушая, как сердце бешено колотится, и как постепенно уходит спазм.              Поверхность озера дрожит от его дыхания, отражение качается вместе с рябью. Сначала всё нормально — мокрые спадающие вниз каштановые пряди, тёмные круги под глазами. Но чем дольше он смотрит, тем сильнее под его чертами шевелится белёсая вязь движений, путаная и извивающаяся, словно клубок змей, расслаивая отражение на зыбкие осколки. Глаза становятся глубже, ярче, лицо вытягивается и больше не совпадает с ним ни дыханием, ни ритмом.              Оливер дергается, отшатываясь так резко, что пятка срывается с камня, а мех катится вниз, глухо ударяясь о землю. На миг он остаётся там, у ног, но мальчик машинально тянется, подхватывает ремень и снова прижимает бурдюк к груди — будто это единственное, за что можно ухватиться, чтобы не провалиться в дрожь и страх.              — Там!.. — голос срывается, выходит тонко, не своим. — Там кто-то!              Смех взрывается за спиной. Грубый, громкий, как раскат.              — Испугался рыбки! — ржёт рыжий, подходя ближе и наклоняясь к воде. Его ладонь на секунду касается прозрачной поверхности, а затем матрос поднимает руку обратно, показывая Оливеру мокрые пальцы. — Можешь не бояться, они не питаются человечиной.              Мальчик тяжело сглатывает и вновь боязливо наклоняется к воде. Пальцы скользят по мокрому камню, а сердце стучит так сильно, словно вот-вот пробьёт грудную клетку и вырвется наружу. Он несколько минут вглядывается в глубину, но видения, которое ему на секунду померещилось в воде, уже нет.              — Что, спугнул, малой? — раздаётся сзади басистый смех Бронта. — Видать, ей твоя рожа не понравилась.              — О ком вы? — оборачивается Оливер, непонимающе хлопая ресницами и переводя взгляд с весёлого Матиаса, сидящего рядом с ним, на уже начавших набирать воду в меха остальных мужчин.              — О русалках, конечно. — ухмыляется рыжий. — Они здесь в каждой луже водятся. Красивые заразы, да только мозгами недалеко ушли от обычной рыбы.              По глади озера опять пробегает дрожь. Сначала едва заметная тень скользит под водой, потом что-то мелькает — блик, не камень, не рыба. Оливер машинально медленно отодвигается чуть дальше от края, не сводя взгляда с чёрной глубины.              — Глянь-ка, не уплыла, — вполголоса произносит Матиас, присаживаясь на корточки у берега и вытягивая вперёд руку, крутя в пальцах блестящую пуговицу. Металл сверкает на солнце, отбрасывая тонкие лучики в воду. Мужчина склоняется ближе, улыбаясь в рябь, и шепчет тягуче, будто уговаривает ребёнка: — Давай, милая, выходи… иди сюда, красотка.              Вода снова качается. Из-под ряби показывается голова — только на миг. Скользкие пряди белоснежных волос слиплись на лице, большие глаза блеснули настороженно и снова исчезли.              Оливер не верит в увиденное. Ему почудилось или там действительно только что был… человек? Или не совсем человек? Сердце начинает колотиться еще сильнее, а горло пересыхает так, что он не смог бы сейчас выдавить ни слова.              — Любопытная чертовка, — хмыкает Седрик, присаживаясь на небольшой булыжник рядом с юнгой, скрещивая руки на груди и с любопытством наблюдая за попытками товарища выманить русалку из воды. — Видимо, впервые людей встречает. Те, что выросли в более людных местах, обычно так близко не подплывают.              — Это они к тебе не подплывают, ты рожу свою видел? — произносит рыжий елейным голосом, ласково улыбаясь чему-то находящемуся в воде, продолжая крутить в руке блестящую пуговку.              Русалка — или что бы это ни было — показывается вновь, теперь чуть ближе. Огромные глаза необычного ярко-бирюзового цвета внимательно смотрят на пуговку, и лишь в последнее мгновение светлые длинные ресницы взметают вверх, а показавшееся на секунду фарфоровое личико вновь скрывается под водой.              — Да не выманишь ты её. Эти рыбёхи пугливые до жути. Ты на это весь день потратишь, — фыркает Бронт, тоже откладывая бурдюк с уже набранной водой и делая шаг к остальным.              — Всё я выманю. Вы только под руку не лезьте, главное, — настаивает Матиас всё тем же нежным голосом, который не вяжется со смыслом того, что он произносит. Тянется к самому краю камня и кладёт пуговку на него, а затем медленно поднимается и делает пару шагов в сторону.              Несколько секунд ничего не происходит. Все мужчины напряжённо вглядываются в озеро, и даже начинает казаться, что никто из них не дышит в этот момент. И вдруг по воде снова пробегает рябь. Теперь совсем близко, почти у самого камня, и из воды вновь показывается белокурая головка. Волосы, белые как соль, липнут к коже. Огромные глаза, в которых отражаются блики воды, ловят каждое движение на берегу, в их глубине дрожит непонятный страх и странное любопытство.              Оливер вздрагивает и отшатывается, но его тут же придерживает рука Седрика.              — Тш-ш, не спугни, — произносит почти что самыми губами, и мальчик поспешно кивает, давая понять, что он понимает: сейчас не стоит вообще двигаться.              Русалка тем временем нерешительно переводит свой взгляд то на так интересующее её украшение, то на лица мужчин, что застыли в ожидании, и наконец она решается вынырнуть из воды чуть повыше. На белоснежных скулах поблёскивают мелкие, едва заметные зелёные чешуйки, словно вкрапления изумруда в фарфор. Пухлые, нежные губы, приоткрытые в нерешительности слегка подрагивают от волнения будто вот-вот сорвётся вздох.              Ещё миг колеблется, взгляд мечется между лицами людей и оставленной на камне пуговкой. И наконец решается — вытягивает ладонь, длинные тонкие пальцы, едва тронутые перепонками, осторожно сжимают блестяшку. На мгновение глаза вспыхивают радостью, и она уже собирается исчезнуть обратно в воду, но в последнюю секунду видит, как Матиас вытаскивает из-за пояса другую вещицу — серебряный кулон с потемневшими гранями. Солнечный свет преломляется в камушке, и он загорается огнём в ладони.              — Э-э‐э, не спеши, красавица, — тянет мягко, почти ласково.              Русалка замирает. Вода колышется у ее ключиц, дыхание учащается, а глаза впились в украшение, и в них уже нет ни страха, ни осторожности — только жадное, детское желание.              Матиас улыбается уголком губ и вытягивает руку вперёд, но едва пальцы русалки тянутся к кулону, отдёргивает обратно.              — Нет-нет. Этот только на берегу.              Русалка колеблется, дрожит, но взгляд не отрывается от блестящей приманки. И наконец она решается. Медленно, рывками, через силу, опирается руками о мокрый камень и выползает наверх. Прозрачные струйки стекают по узким ключицам, по линии плоской груди, по слишком гладкой коже, где тонкая чешуя вспыхивает в солнечных лучах, словно роса. Тело кажется хрупким, изящным, но в нём угадывается сила — мышцы едва прочерчены, каждая линия вытянутая и чужая в своём совершенстве. Белые волосы липнут к лицу, по фарфоровой щеке скатывается капля. Вода вспыхивает от удара плавника, и из глубины медленно поднимается хвост: длинный, гибкий, изогнутый, покрытый плотной чешуёй, переливающейся серебром и зеленью. Он изгибается, скользя по камням, подтягивая тело выше. Конец распускается широким плавником, тонким и почти прозрачным, будто сотканным из стекла, преломляя свет так, что всё озеро наполняется живым сиянием.              Оливер невольно подаётся вперёд, забыв об осторожности. Ему кажется, что сердце вот-вот прорвёт грудь. Он никогда не видел ничего прекраснее — и ничего страшнее.              — Тьфу ты, — разрывает эту магическую окутанную чем-то невесомым тишину Бронт. — Да это же самец. Я-то думал, баба будет… хоть на сиськи посмотрели бы.              Оливер и сам уже увидел — плечи, грудь, мышцы, хвост. Но пока он смотрел, это не имело значения. Он видел не «парня», не «девушку» — а существо, слишком прекрасное и чужое, чтобы давать ему такие имена. И потому слова Бронта ударили, будто плетью. «Самец» — грубо, грязно, сжимает грудь, словно что-то хрупкое и светлое в нём раздавили сапогом. Мальчик резко опускает взгляд, пряча глаза. Бурдюк неловко скрипит под пальцами. Слишком стыдно, что смотрел так жадно.              — Ха! — хохочет рыжий. — Ну и что? Зато мордашка краше, чем у половины баб в порту. — Медленно протягивает руку с кулоном русалу, и тот, как заворожённый, берёт его в ладонь, начиная крутить наслаждаясь красотой этой дивной вещицы. На секунду вздрагивает, почувствовав на коже пальцы Матиаса, но, видя, как тот нежно ему улыбается, и сам нерешительно растягивает губы в ответ, а затем снова переключается на так заинтересовавшую его вещицу.              — Тут, кроме тебя, никому не нравится на мужиков пялиться, — бурчит Седрик, нахмурившись, наблюдая, как его товарищ наглаживает плечи и спину русала.              — Ну, а вы чего тогда хотите? — руки рыжего продолжают скользить по гладкой коже играючи, легко, но с каким-то подтекстом. Русал продолжает делать вид, что его интересует только безделушка, но то и дело бросает в сторону мужчины короткие осторожные и в то же время игривые взгляды, явно считывая в его глазах интерес.              — А как насчёт игры «отрасти ноги»? — скучающе предлагает Бронт, изучающе ведя взглядом по изящному телу, и лишь дойдя до хвоста, на его губах появляется жёсткая, ломающая линии лица усмешка. — Не всё ж только тебе развлекаться.              Делает шаг в направлении русала, но тот, заметив движение со стороны, нервно дёргается к воде, и лишь ладонь Матиаса, ласково ложащаяся на белоснежную кожу, заставляет того снова слегка расслабиться и перевести взгляд на лицо мужчины, сидящего рядом с ним.              — Эх, парни, не умеете вы ценить красоту, — произносит всё так же ласково, убирая с белоснежного личика налипшие пряди. Цепляет за подбородок, вглядываясь в огромные глаза пару минут, пытаясь в них что-то прочесть, проводит большим пальцем по губам, а затем наигранно грустно вздыхает: — Ладно, раз уж вам так скучно, то можно и сыграть.       Рука мягко скользит по тонкой талии, задерживается там, будто обещая защиту. Матиас всё так же улыбается, неотрывно удерживая бирюзовый взгляд и в то же время, едва заметно для чужого глаза, делает короткий жест рукой за спиной. Тень движется позади — Бронт крадётся ближе, тяжёлый, но осторожный, ступая так, чтобы не хрустнули камни.              Его ладонь ложится на талию с другой стороны — огромная, мозолистая, тяжёлая. На секунду обе руки оказываются рядом: одна — лёгкая, почти ласковая, другая — чужая, чуждая, грубая. Русал не сразу понимает, что изменилось. Всё ещё смотрит в глаза рыжему, всё ещё слышит его голос, и лишь когда пальцы Матиаса плавно скользят прочь, остаётся только чужое прикосновение.              Хрупкая фигурка вздрагивает, напряжение прорывается в теле пытаясь обернуться, — но в тот же миг Бронт рывком подхватывает его целиком, срывая с камня.              Белый хвост бьёт по воздуху, вода разлетается каплями. Русал взвизгивает — коротко, пронзительно, в испуге выгибается в руках бородача. Но рядом тут же снова оказывается рыжий, наклоняется ближе, его ладонь скользит по плечу, а голос мягко убаюкивает, будто нашёптывает успокоение:              — Тсс… тише, милый, не бойся… всё хорошо. Я рядом.              Русал тяжело дышит, дрожит, судорожно хватается пальцами за рубаху, но под ласковым воркованием вновь застывает, в смятении цепляясь взглядом за лицо Матиаса. Смотрит на него, ища защиты от бугая, по-варварски схватившего его. Тянет руки, безмолвно прося его защитить, но рыжий лишь аккуратно отводит их в сторону, показывая всем своим видом, что ничего страшного не происходит.              — Что они делают? — едва слышно шепчет Оливер, неотрывно следя за мужчинами, которые медленно начинают спускаться вниз по склону, унося с собой русала.              — Хотят сыграть в «отрасти ноги». Ты разве не слышал? — равнодушно поясняет Седрик, но, ловя на себе непонимающий взгляд мальчика, со вздохом спрашивает: — Ты знаешь легенду об океане?              Оливер мотает головой, не понимая, к чему был задан этот вопрос, но не решаясь спросить об этом вслух. Взгляд падает вниз, за фигурами, что медленно удаляются, ступая осторожно, дабы не поскользнуться. Тяжёлые сапоги скрипят по осыпающимся камням, каждый шаг отдаётся хрустом. Хвост волочится по земле, скользит по камням, чешуя вспыхивает серебром и зеленью, оставляя на серой поверхности влажный след.              — Когда-то давно вся жизнь скрывалась в воде, а суша была пустынна и мертва, — Седрик нарочито меняет интонацию, растягивая слова, будто рассказывает старую байку, где правда переплетается с суеверием. — Но однажды разразился шторм… Волны вздымались на сотни метров, и одна из них выкинула русалку на берег. Когда она очнулась, то поняла: океан настолько далеко, что его поверхность лишь смутно мерцает где-то вдали.              Мальчик переводит взгляд на него, но тут же снова бросает вниз. На уже ушедшие далеко силуэты. На влажную дорожку, что тянется за ними по камням, и отдаляющиеся спины, что всё так же отчётливо различимы на фоне почти пустынной каменистой местности.              — Но она так отчаянно хотела выжить, что начала ползти в сторону дома, даже понимая, что никогда в жизни не сможет его достичь, — продолжает Седрик, его слова вязнут в раскалённом воздухе, звучат гулко, будто идут откуда-то из глубины. — Она ползла, ползла, острые камни разрезали её хвост, и в тех местах, где проливалась её кровь, начинала расти трава.              Русал же, пока его уносят куда-то вдаль, то и дело выгибается в руках Бронта в попытке обернуться назад — к воде. К дому, от которого он отдаляется всё дальше и дальше. В его глазах читается страх вперемешку с непониманием, но каждый раз, когда он не выдерживает и начинает нервно крутиться в руках, рядом оказывается Матиас: его ладонь мягко ложится на плечо, пальцы скользят по коже, голос воркует тихо, как колыбельная. И каждый раз дрожь ослабевает.              — Русалке было жарко, больно и страшно, но она настолько хотела жить, что не сдавалась до самого конца и, уже выбиваясь из сил, ощутила, что хвост неожиданно перестал тянуть её к земле.              Оливер чувствует, как по спине пробегает холодок. Его глаза снова возвращаются к склону — и сердце болезненно сжимается от того, что он видит, как Бронт, спустившись в самый низ, вдруг резко опускает русала на камни. Тело глухо ударяется, хвост хлещет по земле, капли летят в стороны. Он поднимается на локтях, дрожащий, растерянный. Огромные бирюзовые глаза мгновенно находят рыжего. Несколько долгих минут он не сводит с него взгляда, ища в его лице обещание спасения. Руки тянутся к нему — в мольбе, в безмолвной просьбе.              Матиас останавливается, наклоняясь ниже. Пальцы скользят по бледной щеке. Улыбается нежно, почти ласково, словно отвечает на эту беззвучную молитву. Русал замирает, прижимаясь лицом к этой ладони, будто в ней всё, что у него осталось.              Вот только через миг руку убирают. Рыжий медленно выпрямляется, и в его глазах ещё теплится мягкость, но она уже пустая, чужая. Он разворачивается и, не сказав ни слова, идёт вслед за Бронтом. Сапоги шуршат по каменной осыпи, звук уходит вниз вместе с ним.       — А обернувшись, поняла, что вместо него ниже пояса появились две странные непонятные конечности… — заканчивает Седрик свой жуткий рассказ совершенно спокойно, смотря, как его товарищи возвращаются обратно. Теперь только вдвоём. — Вот так русалки отрастили ноги и стали людьми.              — Это правда? — на выдохе спрашивает Оливер, уже неотрывно наблюдая за хрупким силуэтом, оставленным внизу на камнях в полном одиночестве.              Русал смотрит вслед кинувшим его мужчинам — недоумённо, неверяще, так, словно просто не понимает, что это значит. Его руки всё ещё протянуты в пустоту, где только что было лицо и улыбка Матиаса. Несколько мгновений он сидит так, застыв на месте. А потом в глазах появляется страх, и, осознав, что помощи не будет, он сдавленно всхлипывает и начинает ползти сам — медленно, тяжело, оставляя за собой мокрый след на камнях.              Плечи дёргаются, мышцы под кожей перекатываются, он напрягается, делая усилия, дабы сдвинуться с места. Слишком тяжёлый, неповоротливый хвост тянет тело назад, приковывая к земле. Камни скребут по чешуе, слышится сухой треск, будто ломаются крошечные стекляшки. Русал резко втягивает воздух сквозь зубы, сдавленно шипит, но не останавливается — локти дрожат, пальцы царапают твердую почву, оставляя тонкие белые полосы. Пыль поднимается клубами, оседает на мокрой коже, прилипает к плечам и щекам. Крупные капли пота скатываются по вискам и смешиваются с грязью, превращая фарфоровое лицо в маску мучений.              — Вот сейчас и посмотрим, — хмыкает Седрик, наблюдая за происходящим.              Ещё рывок. На камнях остаётся одинокая пластинка — тонкая, изогнутая, с неровным обломанным краем, тускло поблёскивающая сквозь пыль. Рядом ложатся новые, цепляясь за острые грани. С каждым движением их становится больше, и серое полотно начинает переливаться серебром как рассыпанное стекло. Хвост скользит, оставляя тонкую блестящую полоску из сорванных чешуек.       Русал выдыхает сдавленно, почти со стоном. Сжимает зубы, вены проступают на шее. На секунду останавливается, упираясь дрожащими руками и запрокидывает голову к небу. В глазах отражается палящее солнце. Потом взгляд опускается вниз — на воду, мерцающую где-то в дали, затем на мужчин, стоящих над склоном. Он смотрит на них, будто всё ещё надеется, что кто-то сжалится. Вот только никто не двигается.              Горло дергается. Он сглатывает с трудом и снова тянется вперёд. Камни царапают нежную кожу хвоста чуть глубже, и на серой поверхности остаются первые алые мазки. Чешуек с каждым движением всё больше — они рассыпаются блестящим шлейфом, словно звёзды на ночном небе, только здесь, среди каменной пыли, они выглядят не небесно, а жутко.              Оливер с надеждой оборачивается на Седрика. Он хочет услышать, что этого достаточно. Что их шутка затянулась. Что сейчас они вернутся к этому несчастному созданию и отпустят его обратно в его среду. Он очень хочет это услышать… Вот только видит на его лице лёгкую ухмылку и сразу всё понимает. Понимает без слов. Без лишних вопросов. Зачем они, если и так ясно, чем должна закончиться эта игра.              Русал опять замирает. Грудь тяжело вздымается, каждый вдох этого вязкого горячего воздуха будто режет изнутри. Он зажмуривается, прижимается на секунду щекой к раскалённому камню, пытаясь найти в себе силы, чтобы продолжить свой путь домой дальше. Слизывает с потрескавшихся губ проступившие капельки крови и всё же заставляет себя снова открыть глаза — потому что нельзя останавливаться.              Ещё один рывок. На этот раз хвост с глухим треском бьётся о камень, сдирая целые пласты чешуи. Под ними уже красное, сырое. След становится ярче, густая кровь размазывается под телом.              Оливера бросает в дрожь от происходящего. Хочется отвернуться. Спрятаться. Не видеть то, что сейчас происходит. Хочется. Безумно хочется. Вот только что-то давит изнутри, заставляя мальчика покорно наблюдать за чужими мучениями вместе с другими мужчинами.              Русал продолжает ползти, сантиметр за сантиметром, так медленно, будто сама земля держит его. Руки дрожат, пальцы срываются, ногти ломаются, оставляя следы на камнях. Слёзы смешиваются с потом и пылью, катятся по щекам, но он всё равно тянется вперёд.              Снова и снова. Каждый рывок — всплеск боли, каждый вдох — хрип. Чешуйки сверкают в пыли, кровь расползается по трещинам в камне. Всё тело дрожит, мышцы сводит судорогой. Но он не останавливается.              До воды остаётся меньше пары метров. Она сияет прямо перед ним — прохладная, спасительная, живая. Русал вытягивает руку вперёд, длинные пальцы царапают землю, оставляя кровавые грязные полосы. Но силы кончаются. Тело срывается вниз, тяжело падает на локти. Голова ударяется о камень. Он ещё раз тянется, ладонь дрожит, пальцы застывают в воздухе. И в этой вытянутой руке всё ещё живёт отчаянное желание дотянуться, дотянуться до озера.       Грудь тяжело вздымается, а мутный взгляд снова устремляется на так необходимую ему воду. Он смотрит и смотрит. Неотрывно. Кажется, что время застыло в этом моменте и совсем не хочет двигаться дальше. Оно вязнет, заставляя это бедное создание чувствовать каждую его крупицу.              Секунда. Другая. Грудная клетка поднимается всё реже. Каждый вдох выходит рваным, каждый выдох слабее предыдущего. Ещё раз дёргается, выталкивая пустой хрип из горла, а затем тело обмякает.              В когда-то сияющих ярких глазах теперь лишь пустота, кожа, потрескавшаяся на солнце, тускнеет, губы, перепачканные в крови, прекращают двигаться в попытках сделать новый вдох. Он остаётся лежать там, в шаге от спасения, вытянувшись навстречу озеру, которое уже никогда его не примет.              — Надо же. А у него ведь почти получилось, — Бронт усмехается, словно над неудачной шуткой.              — Ага, жалко… — вздыхает Матиас, подходя ближе к русалу. Наклоняется ниже, проводя пальцами по уже не таким белым, перепачканным в кровь и грязь спутанным прядям. — Он был таким хорошеньким.              — И всё же он не смог отрастить ноги, — голос Седрика обрывает всё. Спокойно, без капли жалости, будто ставя точку.              К горлу Оливера подступает что-то отвратное и горькое. Тело дрожит, но он упрямо продолжает смотреть в навеки застывшее, но всё так же прекрасное лицо, как и прежде. Он понимает, что внутри него что-то ломается. Слышит этот хруст. Чувствует эту боль. Он понимает, что что-то изменилось и теперь уже никогда не вернётся. Оно утрачено навсегда вместе с последним вздохом этого прекрасного существа.