Часть 3. Ou suis-je

22 июня 1759 года. Лето стояло жаркое, тяжёлое. Воздух дрожал от зноя, солнце било сквозь листву, и даже в лесу стояла душная тень. Пыль поднималась с дороги и оседала на лице, смешиваясь с потом. Воздух был приторный, влажный с удушающими ароматами зелени, и было не ясно - лучше ли знойная дневная сухость дороги, режущая в носу, или тяжелое мокрое одеяло, обволакивающая всю грудь и проникающая за расстегнутые воротники. Колонна продвигалась по утоптанной просеке, деревья сомкнулись над ней густым сводом. Воздух стоял тяжёлый, влажный, будто под зелёным сводом леса висела невидимая паровая завеса. Солнце просвечивало сквозь листву золотистыми полосами, дрожавшими на мокрой земле, где ещё держалась прохладная роса. Утро уступало место приближающемуся полудню, но дневной зной ещё не взял лес; сырые испарения, сохранившиеся со вчерашней ночи, неохотно уступали солнцу, и было не ясно — высохнут ли к вечеру или так и останутся вязким туманом между стволов. Во главе отряда, двигавшегося шагом, ехали трое офицеров. Майор Свифт — старший, степенный, седина тронула виски; по правую руку держался мистер Хендерсон, живее, острее своим взглядом. Замыкал их капитан Паркер — самый молодой из троицы, серьёзный, сдержанный, не по возрасту суровый. Он чувствовал, как влажная тяжесть лесного воздуха ложилась на плечи, словно накинуто было мокрое одеяло, не успевшее просохнуть с ночи. Тонкий воротник рубахи влажно лип к шее; кожа под ним дышала лениво, и вся грудь будто вдавливалась в это тягучее тепло. Паркер невольно подумал, что не знает, что мучительнее: сухой зной открытой дороги, режущий ноздри пылью, или эта сырая духота, в которую лес заключает путника, не выпуская. В глубине чащи пахло травой, мхом и прелой корой; от этого запаха улавливалась тягучая тревога, словно лес хранил в себе старую усталость, которую неохотно делил с людьми. Он молча переводил взгляд с дороги на тени между стволами. Впереди путь был узок; лошади шли осторожно, ступая по мягкой влажной земле. Места казались одинаковыми, будто несли отряд по кругу. Паркеру не нравилась эта тишина — слишком густая, вязкая. Она не давала понять, кто скрывается в глубине чащи, и сама казалась чуждой. «Проклятая духота», — сухо отметил он, с неприязнью поправив повод. Назначение было впереди, но лес будто не желал отпускать их, удерживая сыростью и вязким дыханием под кронами. В одной из повозок мешки и тюки были сдвинуты в сторону. На доски постелили слой сухого сена. В углу сидел Бен, рядом с ним лежала женщина, найденная ими в лесу. Она оставалась без сознания, в окровавленной рубашке; под её головой был свернутый плащ. Бен держал её за руку и не выпускал. Он глядел на неё сосредоточенно, с детской серьёзностью и участием. Его лицо будто повзрослело: он прислушивался к её дыханию, следил за каждым вздохом и чувствовал себя от этого важным. К десяти утра капитан приказал сделать привал. Колонна остановилась у ручья. Солдаты сняли треуголки, присели в тени, пили холодную воду и умывались. Офицерам же батман расторопно разложил дорожный прибор, разжёг маленький костерок и поставил котелок. Вскоре он подал им чай — крепкий, тёмный, терпкий, со слабым привкусом дыма. Паркер, спешившись, провёл рукой по лицу и сказал сухо Свифту: — Духота держится, а к полудню будет жарко. Люди устали. Самое позднее в полдень — становимся лагерем. И ночуем. Свифт кивнул без возражений. Бен сидел в телеге. Когда колонна остановилась на короткую паузу у ручья, он заметил, что женщина открыла глаза. Сначала её взгляд был пустым, устремлённым в никуда. Потом она слабо сжала его ладонь, перевела глаза на него и попыталась что-то сказать. Голос сорвался в сухой хрип. Бен наклонился ближе, прислушался, но так ничего и не разобрал. Он привстал, соскочил с повозки и подбежал к сержанту. — Сэр, девушка пришла в себя и пробует говорить, только у неё сухой хрип. Сержант кивнул и, не теряя времени, пошёл за флягой. Вернувшись быстрым шагом вместе с Беном, он поднёс воду к повозке. Увидев их, женщина вновь попробовала заговорить, но голос опять сорвался на осипший звук. — Напои её медленно, чтобы не захлебнулась. Совсем немного, — сказал сержант, передавая Бену флягу и жестяную кружку. Бен налил меньше половины кружки и поднёс её к губам женщины. Она сперва не отреагировала, потом сделала несколько глотков и тяжело выдохнула. Немного помолчала, посмотрела на мальчика и снова заговорила. Голос был уже мягче, но слова — непонятные. Бен вглядывался в её губы, сжал её ладонь крепче, наклонился почти вплотную, но так и не понял. В этот момент к повозке подъехал на лошади майор Свифт. — Ну что у вас здесь, Бен? Мальчик вскинулся и вытянулся по стойке. — Сэр, я дал девушке немного воды. Она сказала что-то, но я не понял ни слова. Свифт спешился и шагнул в повозку. Женщина лежала с полуоткрытыми глазами, то закрывала их, то вновь открывала. Майор взял кружку у Бена, налил себе в ладонь немного воды и похлопал её по щекам влажной рукой. Потом брызнул ещё капли ей на лоб. Она вздрогнула, глубже вдохнула и шире открыла глаза. Сначала смотрела сквозь него, потом собрала взгляд и остановилась на лице Свифта. Попробовала заговорить, но сорвалась на хрип. Свифт дал ей ещё глоток воды. Она пила медленно, а затем, собравшись, что-то тихо произнесла. Он наклонился ближе. Она повторила то же самое. На лице Свифта не дрогнуло ни единой мышцы, но взгляд стал тяжёлым. Он поднялся, вернул кружку Бену и резко обернулся к сержанту: — Не своди глаз с неё. Мне нужно доложить капитану. Сержант нахмурился, но возражать не стал. Бен растерянно сел на край повозки, свесив ноги, всё ещё не понимая, что произошло. А Свифт вскочил в седло и быстро направился туда, где ждали офицеры. Он тронул лошадь рысью, пронёсся мимо солдат и подъехал к офицерам. Капитан Паркер и мистер Хендерсон пили чай верхом, будто находились не в лесной глуши, а в светской гостиной. Паркер держал изящную фарфоровую чашку с тонкой золотой каёмкой и такое же блюдце — его поза была безупречно спокойной. Свифт ещё на расстоянии выкрикнул: — Sir, sir! It’s a disaster! На его лице смешались серьёзность и замешательство. Паркер не дрогнул. Он отпил глоток чая и только тогда, не торопясь, поставил чашку обратно на блюдце. — Well, what is it, Mr. Swift? — спросил он лениво, даже не повернув головы. Свифт подъехал ближе и понизил голос: — Sir, the girl came to her senses and said: ‘Où suis-je?’ Паркер прищурился. Медленно повторил: — Ou suis-je… — его губы скривились в тени иронии, будто слово это было не к месту, чужое в прусском лесу. Он явно понимал его смысл, но произнёс так, словно хотел оттолкнуть от себя сам факт, что здесь звучит французский язык. — What the hell is that supposed to mean, Mr. Swift? — It means, sir, — выдавил Свифт, — that we are in France. She speaks only French. So she must be French. And I fear we’ve truly crossed the border. Хендерсон, сидевший сбоку в седле, на этих словах втянул воздух вместе с глотком чая и подавился; кружка в его руке заметно качнулась. Губы его беззвучно дрогнули — короткое ругательство едва не сорвалось, — а на лице застыл приглушённый, но вполне естественный ужас человека, внезапно ощутившего под ногами ненадёжную почву. Он невольно посмотрел на капитана — с тревожным ожиданием, будто пытаясь уловить по его лицу, как быть дальше с этой неожиданно дурной новостью. Но лицо Паркера осталось спокойным, бесстрастным: ни одна бровь не дрогнула. Он помолчал — ровно столько, будто услышанное не требовало ни тревоги, ни немедленного решения; пауза та была то ли сдержанностью, то ли безразличием, а может — той холодной английской манерностью, что словно назло всей проклятой французской земле под копытами его лошади отказывалась выдать хоть искру волнения. Он пригубил чай, прищурился; в его глазах блеснул холодный огонёк. — Indeed. We have no allies in this country. If they find us — it will be a massacre. They’ll grind us to dust. Он сделал ещё один размеренный глоток и перевёл взгляд на Свифта. — Will the girl live? — I suppose, sir. Паркер хищно ухмыльнулся. — Bien. Он снова взял чашку двумя пальцами. Глаза его сузились; по губам скользнула сухая, мужская усмешка — надменная, настороженно-ироничная, с тем холодным оттенком, каким опытный офицер встречает всё французское: с недоверием, презрением и ленивым любопытством к чужой слабости. В этом взгляде читалось убеждение человека, который и без лишних расспросов понял всё, что хотел: француженка, да ещё в мужском платье — значит, история будет знакомая; придёт в себя, заговорит мягко, пустит в ход улыбку, слёзы или жеманство — и поведёт себя так, как ведут себя эти нарядные, благоухающие создания, одинаково пригодные для сцены, для тайных поручений и для постели. — She must be so sweet… so sweet, — произнёс он тихо, причмокнув, как будто вкус уже стоял у него на языке. Прищурившись, он на миг посмотрел вдаль, словно представив себе «сладкую француженку», и сделал новый глоток с мягкой, нарочито утончённой грацией. В этой едва заметной усмешке чувствовались и надменность, и сухая военная рассудочность, и спокойная уверенность человека, для которого подобные истории — дело привычное и не стоящее удивления. Только взгляд его, помнивший драгоценности и богатую отделку одежды, недовольно потемнел — будто в этой нарядной чужестранке он разглядел возможность неприятностей, которых предпочёл бы избежать.