Часть 5

      Бар «The Roadhouse 2.0» гудел привычным многоголосьем — смех, звон бокалов, приглушённая музыка. Дин за стойкой с привычной ловкостью разливал виски, перекидываясь шутками с завсегдатаями. На нём была уже не кожаная куртка, а тёмная рубашка с закатанными рукавами. На лице читалась не усталость от былых битв, а удовлетворение человека, нашедшего своё место.       Дверь открылась, впустив порцию прохладного вечернего воздуха. Вошла женщина.       Простая поношенная косуха, тёмные джинсы, тяжёлые ботинки. Волосы убраны в небрежный хвост. Лицо скрывали тени, но в осанке угадывалось знакомое Динам упрямство и усталая сила.       Она неспешно подошла к стойке и заняла свободный табурет в самом конце, подальше от всех.       Дин повернулся к ней с автоматической улыбкой бармена.       — Что будете, мэм?       И тут его взгляд задержался на ней. Улыбка медленно сползла с его лица. Он не видел её несколько лет. Наблюдал издалека, видел её сломленной, уничтоженной. А теперь...       Теперь она смотрела на него. Прямо. В её глазах не было прежней ярости или пустоты. Лишь сложная смесь усталости, неуверенности и какого-то нового, хрупкого спокойствия.       — Люси? — тихо, почти не веря, произнёс он.       Она кивнула, всего один раз, коротко и сдержанно.       — Винчестер.       — Кэмпбелл, — поправил он больше на автомате и тут же нахмурился, будто пожалев об этом слове.       — Кэмпбелл, — повторила она, принимая эту фамилию.       Пауза. Она смотрела на полку за его спиной, избегая прямого взгляда.       — Слушай... я не знаю, зачем я здесь. Просто... ехала мимо. Увидела вывеску.       — Ну... добро пожаловать, — медленно вытирая бокал тряпкой, ответил он, покупая время.       Неловкое молчание повисло между ними, такое густое, что его, казалось, можно было потрогать. Они оба видели за спиной другого одного и того же призрака.       — Я хотела сказать... насчёт того раза. В гараже. Когда вы приехали. Я тогда... я не в себе была, — проговорила она, будто отрепетированную фразу.       — Забудь. Мы все тогда не в себе были, — он махнул рукой, отмахиваясь.       — Нет. Это было некрасиво. С моей стороны. Вы... вы пытались помочь.       Она наконец посмотрела на него. И Дин увидел не жертву, не сломленную девушку. Он увидел человека, который прошёл через ад и с огромным трудом, по крупицам, собрал себя обратно. Он узнал этот взгляд. Он видел его в зеркале.       — Слушай, Сингл... нам есть за что извиняться друг перед другом. Но, думаю, мы можем просто... оставить это в прошлом. Выпьем за это? — его голос потерял фальшивую бодрость бармена, стал тише, настоящим.       Люси смотрела на него с лёгким удивлением, затем уголки её губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.       — У тебя есть что-нибудь крепкое? Не для того чтобы забыться. Чтобы... помнить, но по-другому.       Дин повернулся к полке, взял бутылку дорогого, выдержанного бурбона — не для случайных посетителей.       — Как раз к случаю.       Он налил две порции. Они молча чокнулись. Взгляды их встретились над бокалами. В этом взгляде была целая вселенная невысказанного: общая боль, общая потеря, общее понимание цены, которую каждый заплатил за то, чтобы просто сидеть здесь и сейчас.       Они выпили. Горело не хуже, чем самогон у старины Ли Уэбба, но с достоинством.       — Она бы одобрила. Твоё дело, — поставив бокал, выдохнула Люси.       Дин замер с бокалом в руке. Он не ожидал, что она заговорит об этом. Сразу. Вот так.       — Думаешь? — хрипло спросил он.       — Конечно. Она всегда верила, что ты сможешь. Если захочешь.       Она говорила это просто, как констатацию факта. Без надрыва, без трагедии. И в этой простоте была невероятная сила. Дин смотрел на неё, и в его глазах читалась не только боль, но и благодарность. Благодарность за то, что кто-то ещё помнил её такой. Не жертвой, не мстительницей, а человеком, который в него верил.       — Мне пора. Спасибо. За выпивку, — она поднялась.       — Ты... куда путь держишь? — спросил Дин.       — На север. Куплю там какой-нибудь заброшенный гараж. Или не куплю. Посмотрим, — она пожала плечами.       Она повернулась к выходу. И в дверях обернулась.       — Она приходила ко мне. Во сне. Сказала, что прощает меня.       Дин замер, словно от удара током. Он ничего не сказал. Просто смотрел на неё, и его каменное лицо на мгновение стало уязвимым.       — Я не знаю, было ли это по-настоящему. Но... это помогло. Возможно, она хотела, чтобы и ты знал.       Она не стала ждать ответа. Просто вышла на улицу, растворившись в вечерней темноте.       Дин ещё долго стоял за стойкой, держа в руках пустой бокал. Он смотрел в ту сторону, где она исчезла, а потом его взгляд упал на второй бокал — её бокал.       Он налил в него ещё одну порцию бурбона. Поставил на край стойки. Не как приглашение. Как памятник. Как молчаливое спасибо за то, что кто-то другой тоже помнил.       И впервые за долгое время мысль о ней не приносила с собой острую, режущую боль. Лишь тихую, светлую грусть. И странное, необъяснимое чувство, что где-то там, на севере, часть её памяти будет жить в стуке молотка по металлу и запахе бензина. И этого было достаточно.