Часть 8

      Новая, самодельная вывеска «North Star Garage» из отполированного диска сцепления с выгравированной звездой блестела в лучах заходящего солнца. Рядом с гаражом стояли пара отреставрированных раритетов — молчаливая дань вкусу и умению хозяйки.       По гравийной дороге с тихим, подозрительным стуком в подвеске подкатила чёрная «Импала». Из неё вышли Дин и Сэм. Дин с привычной любовью хлопнул по крыше машины.       — Эй, Сингл! — крикнул он в сторону открытых ворот гаража. — Только не говори, что бизнес идёт так хорошо, что ты отказываешься от старых клиентов!       Из-под поднятого капота «Форда» появилась Люси. Лицо в масляных пятнах, в руках — гаечный ключ. Увидев их, она замерла на секунду. Не улыбнулась, но в глазах не было прежней стены — лишь лёгкая усталая усмешка.       — Винчестеры. Сломалось ваше ведро с болтами наконец-то? Я уж думала, оно на колдовстве держится.       Дин подошёл ближе, с деловым видом осматривая её владения.       — Колдовство кончилось. Как и гарантия. Нужны руки профессионала. А ты, я слышал, тут теперь главный по железу на всём севере.       Сэм остался чуть в стороне, улыбаясь. В его глазах читалась тихая грусть и что-то похожее на гордость.       — Привет, Люси.       Люси кивнула ему, потом снова посмотрела на Дина.       — Что стучит?       — Всё, что может стучать. Но сегодня не по делу. Вернее, по самому что ни на есть важному делу.       Он исчез в «Импале» и вышел обратно с ящиком холодного пива и упаковкой из стейк-хауса.       — С днём рождения.       Люси замерла с ключом в руке. Вся её лёгкая ухмылка слетела с лица, сменившись на мгновение полной, оглушительной пустотой. Она смотрела на ящик, потом на них, будто не понимая.       — Что?       — Сегодня тридцатое, Люси, — мягче сказал Сэм.       Она отвела взгляд, снова нырнув под капот «Форда», делая вид, что что-то закручивает. Её голос донёсся приглушённо, металлически.       — Ошибаетесь. У меня день рождения зимой. Вы всё перепутали.       Дин поставил ящик на капот её рабочей машины.       — Не перепутал. Специально проверил в твоём личном деле из детдома. И... у Людмилы тоже было сегодня.       Воцарилась тишина, нарушаемая лишь криком вороны где-то вдалеке. Люси не вылезала из-под капота.       — Убирай своё пиво, Винчестер, — её голос прозвучал сдавленно. — Сегодня не до праздников.       — Именно до них. Она бы твою рожу сейчас видела. «Сегодня не до праздников». Да она бы первая эту бутылку открыла.       Люси выпрямилась. В её глазах вспыхнула старая боль, но уже без ярости. Теперь это была глубокая, привычная, как скала, печаль.       — Она умерла в этот день. Из-за меня. Вы действительно приехали... отмечать это?       — Мы приехали помнить её, — Сэм сделал шаг вперёд. — И... чтить тебя. Вы были двумя сторонами одной монеты. Игнорировать одну — значит забывать и другую.       Дин уже открывал две пивные бутылки о край верстака. Звук шипения и звон стекла казались неестественно громкими в этой тишине.       — Она отдала за нас всё, — он протянул одну бутылку ей. — А мы... мы просто пытаемся быть достойными этого. Всего этого. В том числе и тебя. Так что хватит упрямиться, Сингл. Выпьешь со старыми грешниками?       Люси смотрела на бутылку. На их лица — немолодые, уставшие, но с тем самым знакомым, неистребимым упрямством. На «Импалу», стоявшую как мост в прошлое, которое нельзя было забыть, но и нельзя было позволить ему убить себя.       Она медленно, почти церемонно, сняла рабочие перчатки. Бросила их на верстак. Приняла бутылку. Пальцы чуть дрожали.       — Только потому, что у вас отвратительный вкус в пиве, и я должна это исправить.       Дин широко ухмыльнулся. Это была та самая, старая, во всю ширину лица ухмылка.       — Вот и славно.       Они отошли к старой скамейке у стены гаража. Сели. Молча пили. Сумерки сгущались, на небе проступали первые, самые яркие звёзды.       Никто не говорил тостов. Никто не вспоминал вслух. Они просто сидели. Трое людей, связанных кровью, болью и странной, нерушимой верностью.       Кэмпбеллы снова, всего на один вечер, стали Винчестерами. Не чтобы охотиться. Чтобы помнить. Чтобы быть вместе.       Люси смотрела на звёзды. И впервые за много лет день тридцатое сентября приносил не только холод смерти, но и тихое, тёплое чувство — что ты не один со своей памятью. Что у твоей боли есть свидетели. И что это — тоже своего рода семья.       Самая прочная из всех возможных. Связанная не кровью, а общей раной. И общим тихим обещанием продолжать жить. Вопреки всему.