Часть 6 𝘾𝙤𝙣𝙛𝙞𝙣𝙚𝙙 𝙞𝙣 𝙈𝙤𝙪𝙣𝙩𝙖𝙞𝙣 𝙃𝙖𝙡𝙡𝙨

      Эйри оказалась права, звучание, исходившее от кристалла, не было просто звуком — оно складывалось в слова, нарушаятишину пещеры, будто кто-то шептал прямо у самого уха, то приближаясь, то ускользая: "... я слышу крик моего народа..."       Я вздрогнул. Это точно не являлось игрой воображения — я различал слова так же ясно, как своё собственное дыхание.       "...теперь я вижу огонь внутри горы..."       — Ты тоже это слышишь? — прошептала Эйри, её пальцы крепче вжались в ледяную поверхность кристалла.       Я не ответил, боясь спугнуть хрупкую нить голоса, что становилась то громче, то почти неразличимой, растворяясь в монотонном гуле, что шёл откуда-то из самой толщи горы.       Слова кристалла возникали и тут же таяли в воздухе, едва успев прозвучать, — тихие, ломкие, словно лёд, что крошится под пальцами. Или как туман, что тянется над руслом реки на рассвете, — стоит потянуться к нему рукой, и он рассыпается, ускользая между пальцами, не оставляя ничего, кроме сырости на коже. Так и голос кристалла: чем настойчивее я пытался удержать его, тем быстрее он рассеивался, оставляя лишь послевкусие смысла, тень значения, которую я не мог облечь в слова.Я пытался ухватить хоть что-то ещё цельное, но получал лишь обрывки: имя, не имя, а скорее звук, похожий на имя. Плач, тут же обрывающийся. Слово "вниз", произнесённое то ли кристаллом, то ли моим собственным сознанием, уставшим искать смысл там, где его, возможно, и не было.       — Ты разобрала что-нибудь связное? — я повернулся к Эйри. Синий свет всё ещё плескался в её расширенных зрачках, и на мгновение мне показалось, что она не здесь, не со мной, а где-то в глубине этого голоса.       — Обрывки, — она моргнула, возвращаясь. — Мне показалось, что кристалл не говорит нам ответ. Он… указывает. Как будто там, — она кивнула в сторону, туда, где грот сужался и уходил вниз, в темноту, — там больше, чем здесь.       — Или это просто эхо. Пещеры полны обманчивых звуков.       — Нет. Я чувствую это не ушами, Келен. Это такое знание, как у моего — сначала находишь источник боли, а потом уже саму рану.       Она покачала головой, и в этом жесте было что-то непривычное для неё самой — Эйри, которая обычно робела, отводила взгляд, сейчас говорила уверенно.       Меня удивила эта перемена в ней — та застенчивость, с которой она куталась в мой плащ или отказывалась от еды, вдруг отступила, будто рядом с кристаллом Эйри становилась сильнее, чем я привык видеть.       Кристалл затих. Синее свечение всё ещё пульсировало, ровно и тихо, но голос — тот хрупкий, ускользающий шёпот — больше не проступал сквозь него, сколько бы я ни вслушивался.       — Он замолчал, — сказала Эйри, отнимая ладони от ледяной поверхности, будто проверяя, не вернётся ли голос от этого движения. — Совсем.       — Может, нужно ждать? — я всё ещё смотрел на кристалл, как будто пристальный взгляд мог заставить его заговорить снова.       — Или снова прикоснуться, — Эйри неуверенно потянулась обратно, но остановилась на полпути, будто засомневалась. — Не знаю, Келен. Мне кажется, это как-то зависит от меня, но я не понимаю, что именно я делаю правильно, а что нет. Он что-то сказал — и замолчал. Может, ему нужно время, чтобы… собраться с силами? Как будто говорить для него — это усилие.       — Или он ждёт вопроса, — предположил я. — Может, дело не в том, чтобы просто слушать, а в том, чтобы спросить о конкретном.       — Спросить о чём? Мы даже не знаем, кто он. И кто "заперт в чертогах горы"— тоже не знаем.       Я задумался, пытаясь выстроить хоть какой-то порядок в путанице слов, что мы услышали. Крик. Пламя внутри горы. Кто-то запертый. Ни одно из этого не складывалось в цельную картину — скорее в набор осколков, каждый из которых мог принадлежать совершенно разным историям.       Мы перебирая догадки одну за другой — не о том, кто скрывается за этими словами, а просто о том, как вообще заставить эту хрупкую нить голоса зазвучать снова, как подступиться к кристаллу, чтобы не спугнуть то немногое, что он всё же был готов дать. Мы абсолютно не были уверены в своей правоте, и в этой растерянности было что-то почти успокаивающее — иллюзия хоть какого-то действия перед лицом того, что явно превосходило нас обоих.       Именно тогда пол под ногами дрогнул. Сначала я решил, что мне почудилось — лёгкая дрожь, будто где-то далеко, в самом сердце горы, что-то тяжёлое сдвинулось с места. Но затем дрожь повторилась, сильнее, и с потолка грота посыпалась мелкая ледяная крошка, оседая на волосах Эйри белой пылью. Синее свечение кристалла на миг померкло, словно он тоже вздрогнул, и снова разгорелось, но уже неровно, пульсируя, как сбившееся дыхание.       Гул нарастал волнами — то стихал почти до тишины, то возвращался снова, каждый раз чуть ближе, чуть глубже, будто сама гора ворочалась во сне, потревоженная нашим присутствием. Я положил ладонь на стену пещеры и почувствовал, как камень едва заметно вибрирует, живой, тревожный, словно кожа над бешено бьющимся сердцем. Эйри застыла рядом, прислушиваясь не ушами — я уже понимал это, — а чем-то другим, тем самым чутьём, что вело её к кристаллу с самого начала.       — Это гора, — выдохнул я, инстинктивно шагнув ближе к Эйри, заслоняя её собой. — Она сейчас там, наверху. Горит.       — Мы это чувствуем даже здесь? — в её голосе не было паники, только напряжённое внимание, с каким она вслушивалась в дрожь камня под ногами.       Дым сюда не проникал — ледяные залы были слишком глубоки, слишком надёжно укрыты от пожара, что бушевал снаружи. Но сама земля, казалось, передавала нам его ярость по-своему: не запахом гари, а этим тревожным, судорожным гулом, что прокатывался по стенам пещеры волнами, то затихая, то возвращаясь.       Мы замолчали, прислушиваясь. Тишина, наступившая вслед за очередной волной гула, была неестественной — слишком плотной, слишком внимательной, будто сама пещера затаила дыхание вместе с нами. Я чувствовал, как у меня по спине пробежал холодок, никак не связанный с ледяным воздухом грота. Эйри придвинулась ближе ко мне, её плечо коснулось моего, и я ощутил, как она дрожит — не от холода.       Не думая, не успев даже оосознать своё движение, я нашёл её руку и сжал в своей. Пальцы у неё были совсем холодные, и на мгновение она вздрогнула от неожиданности — а затем её ладонь ответила, вцепившись в мою так крепко, будто это прикосновение было единственной твёрдой опорой в этой обманчивой, дышащей тьме. Я и сам не смог бы объяснить, зачем это сделал. Но, ощутив, как дрожь в её пальцах постепенно стихает, я подумал, что не жалею об этом жесте — и не собирался его прерывать.       — Ты чувствуешь это? — прошептала она едва слышно, не отнимая руки. — Как будто мы не одни.       Я хотел успокоить её, ответить, что это просто нервы, что эхо и тени играют с нами злую шутку, но слова не шли. Что-то изменилось в воздухе грота — тонкое, неуловимое, как перемена давления перед грозой. Синий свет кристалла качнулся, будто от сквозняка, хотя ни малейшего движения воздуха я не ощущал.       — Нам нужно решать, — произнёс я наконец, и голос мой прозвучал жёстче, чем я хотел, скорее для того, чтобы разрушить это гнетущее ожидание, чем из подлинной уверенности. — Либо мы возвращаемся наверх, туда, откуда пришли, и признаём, что нашли лишь загадку без ответа. Либо…       — Либо идём туда, куда указывает кристалл, — закончила Эйри, и в её глазах, несмотря на страх, что читался в напряжённых плечах, была всё та же спокойная, неотступная решимость. — Келен. Гора не просто дрожит. Она словно… торопит нас.       Я хотел возразить — сказать, что спускаться глубже, в неизвестность, когда время утекает быстрее горного потока, было бы безумием даже большим, чем всё, что мы уже совершили. Но в этот момент я услышал шаги. Лёгкие, почти невесомые, они доносились они не спереди, откуда мы ждали продолжения пути, а откуда-то сбоку, из-за выступа скалы, туда, куда свет кристалла едва дотягивался.       Я резко обернулся, рука сама потянулась к поясу, туда, где висел мой клинок. Эйри охнула и прижалась ко мне ещё сильнее. Первая мысль пришла быстро, рождённая скорее привычкой к опасности, чем разумом: кто-то укрылся здесь раньше нас.Грабители, возможно, — те самые, о которых я предупреждал Эйри ещё в начале пути, те, кто пользуется чужой бедой, кто мог заметить огонь, идущий по горе, и решить переждать здесь, в глубине, пока пожар не утихнет наверху. Мысль была вполне разумной, даже логичной — и от этого не менее пугающей. Люди, доведённые до отчаяния или просто лишённые совести, способны на многое.       Шаги не прекращались. Ровные, размеренные, они приближались — не крадучись, не таясь, а с той спокойной уверенностью, с какой ходят по своей территории. Это было страннее всего: ни один разбойник, ни один заблудившийся путник не двигался бы так свободно в кромешной тьме подземных залов, где даже мы, вооружённые светом кристалла, с трудом различали дорогу.       Одним быстрым, но плавным движением я отступил за ближайший каменный выступ, увлекая Эйри за собой, — в укрытие, туда, где нас скрывала тень, но откуда я всё ещё мог видеть проход. Свободной рукой я крепче перехватил рукоять клинка, другой — не отпускал холодные пальцы Эйри, вжавшейся в камень рядом со мной, её дыхание было частым, испуганным, но тихим — она понимала, что сейчас нужна тишина, а не слова.       Я закрыл глаза на короткий миг, отпуская сознание туда, где оно могло почувствовать больше, чем видели глаза, — так, как учил меня когда-то дед, так, как я делал, обращаясь к духам ветра. Не заклинание, не вспышка силы — просто тихое, внимательное расширение чувств, будто я протягивал невидимые нити в темноту, ощупывая пространство впереди себя. Я искал то, что искал бы всегда в такой темноте: враждебность, злой умысел, ту особую тяжесть в воздухе, что всегда сопровождает опасность.       Её не было. Ни угрозы, ни того колючего, настороженного холода, что я чувствовал бы рядом с разбойником, готовым напасть. Было что-то другое — древнее, спокойное, почти терпеливое, как сама гора. Это сбивало с толку сильнее, чем прямая опасность: враг, которого можно было бы понять и встретить клинком, был бы проще той неизвестности, что надвигалась на нас сейчас.       Шаги не останавливались. Ровные, уверенные, они приближались всё так же неспешно — не крадучись, не таясь, а с той спокойной размеренностью, с какой ходят по собственному дому. Я вглядывался в темноту за выступом скалы, туда, где синий свет кристалла бессильно растворялся во мраке. Ничего. Только ощущение — острое, почти осязаемое, — что оттуда, из этой темноты, кто-то точно так же вглядывается в нас.