|◁ II ▷|

А поезд мчится, мчится, мчится Далеко, далеко, Облака летят по небу Высоко, высоко, Стучит колёсами по рельсам: Тук-тук-тук-тук-тук Ты со мной поедешь, дорогой мой друг? Песня-путаница для старшей группы ДОУ — Я пойду прогуляюсь, если не возражаешь. Зови, когда захочешь вернуться домой. Сил возражать не было, равно как и сил идти с ним. Я просто махнул рукой, усаживаясь прямо на голую землю, полностью скрываясь в этих непонятных цветах. Не маках, разумеется. Но вспомнить, как их называла Агата, я не мог. Да и незачем, наверное. Шурф кинул на меня оценивающий взгляд, потом, судя по всему, найдя увиденное более-менее удовлетворительным, медленно развернулся и пошёл по тропинке. Уж не знаю, что он там во мне разглядел такого, что смог счесть приемлемым. На мой субъективный взгляд, больше всего сейчас я должен был походить либо на коровью лепёшку, либо на полуразумный студень, либо… Либо он и вовсе решил, что со мной уже бесполезно что-либо делать. В таком случае, он, наверное, прав. Я смотрел ему вслед и не думал ни о чём. В голове вместо мыслей ленивым жаром плескалось вино, которое оказалось таким же обманчиво лёгким, как настойки, предложенные другом в студенчестве. Пьётся как компот. А потом господа третьекурсники обнаруживают себя под кустом в городском парке, с гудящей головой и порванными рубашками. Интересные иногда воспоминания всплывают в моей голове. И даже разбираться не хочется, насколько они мои. Помню — и отлично. Хотя бы есть чем себя развлекать в таких вот ситуациях. Шурф, тем временем, уже был довольно далеко. Хреновое зрение, усугублённое навернувшимися таки слезами, размывало его фигуру, заставляя сливаться с полем. Только сейчас я осознал, что впервые вижу его в красном. Если бы кто спросил, я бы с уверенностью ответил, что такого в его гардеробе попросту не водится. Не Мелифаро же он. А оно вот как оказалось. Ни черта я, в сущности, не знаю. Цвет лоохи настолько идеально совпадал с цветом этих огромных маков, что в какой-то момент я попросту потерял его из виду. Словно он растворился в воздухе. Был Лонли-Локли — и нет его. Или вообще не было никогда. Или не никогда, а просто тогда, в кабинете… Осознание прострелило внезапно, такое яркое, что я на секунду полностью ослеп. Куда-то в появившуюся пустоту я крикнул изо всех сил, надеясь, что хотя бы не лишился голоса: — Стой! — и закрыл глаза. Под веками обнаружилась чернота. Хороший знак. Что-то я всё-таки вижу. Но открывать глаза я не спешил. Если окажется, что поле всё-таки пустое… Спустя минуту рядом послышалось тихое шуршание. Я протянул руку — наугад, лишь бы не видеть, как она глупо тычется в воздух, где никого нет. Однако вместо ожидаемой пустоты я наткнулся на твёрдое колено. Больно наткнулся, кстати — ожидая встретить пустоту, я нехило так размахнулся, а мой всё-таки живой друг неожиданно оказался обладателем какой-то слишком уж плотной телесности. Из чугуна его отливали, что ли? Я невольно поморщился, забирая пострадавшую конечность, и всё-таки открыл глаза. Шурф смотрел на меня так внимательно, словно пытался понять что-то очень важное, но ускользающее от его внимания. Зря. Я только что понял, и лучше бы не понимал. — Ты чуть не умер, — чётко, чуть ли не по слогам сказал я. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я перебил: — Ты чуть не умер, а я ничего с этим не сделал. Мне вдруг захотелось побиться головой о стену. Сильно. Со всей дури. Не из соображений самобичевания, скорее, я просто надеялся, что от этого бесхитростного действия какая-то загадочная поломанная деталь в моей дурьей башке встанет на место. Но в полях Чайноххи нет никаких стен, а местные маки, при всей жёсткости стеблей, для задуманного не подходили. Поэтому я просто подтянул колени к груди и на пробу приложился черепом. Не чугунные, конечно, как у Шурфа, но тоже сойдёт. Нос моментально взвыл от такого обращения, но кто когда его спрашивал? Я размахнулся посильнее и ударился снова. И снова. И снова. На пятый раз я уткнулся не в колени, а в сухие горячие ладони. — Прекращай. Я поднял голову. Он смотрел на меня ласково, как на больного ребёнка. Неприятное ощущение. От Джуффина такое казалось привычным, но с его стороны не ожидал, честно говоря. Хотя что из событий последнего года я вообще ожидал? То-то и оно. — Если ты собирался на меня сердиться, то можешь начинать сейчас, — я невесело улыбнулся, чисто автоматически. — И зря ты меня остановил. Может, хоть мозги бы вправил себе. — А это ты что пытался вправить? — он одним движением задрал мой левый рукав, кивком указывая на идущие вверх зарубки. Ровно восемнадцать штук. Я уставился на разной степени красноты полосы так, словно впервые их видел. Как же. Не только видел — сделал, своими же собственными руками. Рукой. Правой. И каким-то наверняка дорогущим острейшим поварским ножом, выуженным из Щели между Мирами. Я помнил это, разумеется. Но я не мог понять — почему? Для чего? Поднимая взгляд обратно, на Шурфа, я был готов к тому, что вот сейчас-то мне выскажут всё. Вероятно, даже поколотят. Объективно — неплохое решение. Но вместо злости на его лице было написано лишь полное спокойствие. Не выжженная пустота, не тоска, не даже просто его фирменное выражение «Макс, ты дурень». Абсолютная безмятежность. Просто ждал, что я скажу. — Когда увидел? — кажется, это грешное спокойствие было заразным. Наверное, со стороны казалось, что мы два законченных психа. Впрочем, насколько это далеко от правды? Вот именно. — Пока ты спал на Тёмной Стороне. — И даже не хочешь меня убить? — В последнее время ты всё доказываешь, что ты с этим прекрасно справляешься сам. По своему содержанию — довольно хлёсткая фраза. Возможно, даже злая. Но по форме — всё то же безграничное спокойствие. Я не нашёлся, что ответить. Просто неопределённо повёл плечами. Пусть понимает, как хочет. — Знаешь, если бы ты вытворил что-то такое до появления Агаты, я бы… А вообще-то, даже и не знаю, что бы я сделал. Не все мысленные эксперименты стоит проводить, как я теперь понимаю. Но оказалось, что твёрдая убеждённость в том, что некоторые поступки нельзя оправдать — всего лишь иллюзия, основанная на неспособности вообразить оправдывающие обстоятельства, а неспособность вообразить не является прямым доказательством невозможности возникновения этих обстоятельств. И снова диссонанс. Он говорил так, словно до сих пор оставался самим собой, в лучших традициях не просто Шурфа Лонли-Локли, а незабвенного Мастера Пресекающего, как в старые добрые времена. Только всё равно что-то было не так. Всё было не так. Но в первую очередь стоило смотреть за собой. И пока мне не нравилось, что я видел. — К чёрту это, к чёрту Агату, к чёрту мой драный сон на Тёмной Стороне, — теряя терпение, прошипел я. — Она тебя почти убила, а я не сделал ничего. Я снова попытался удариться своей непутёвой башкой о колени, но потерпел поражение в схватке с нечеловеческой скоростью реакции Шурфа — лоб опять уткнулся в ладонь, и я с громким выдохом поднялся. Не даёт — так не даёт. Хотя сволочизм, конечно. Так бы хоть чуть-чуть легче стало. — Не жалеешь свою голову и свои руки, так хоть мои пожалей, — он слегка поморщился. Хоть какое-то разнообразие мимики. — Вообще-то, ты меня спас. Я дёрнулся, как от удара. В голове медленно прокручивали киноплёнку — вот я подхожу ближе, щёлкаю пальцами, маленький зелёный шар летит к нему в лоб — только сейчас я понял, что привычного мерзкого чавкающего звука не было, видимо, для этого он был недостаточно осязаемый. «Теперь приказывай». Этого вообще не должно было происходить. Никогда. И нет там никаких оправдывающих обстоятельств, что бы он ни говорил. — Ты понимаешь, сколько времени прошло с тех пор? — еле ворочая языком, пробормотал я. — Всё это время, пока я маялся дурью и жалел себя и её заодно, все оставались в опасности. Весь город. И ты тоже. — Тебя никто не винит в этом. Это… — Меня не волнует, винишь ли меня в этом ты или кто бы то ни было ещё, — перебил его я, — этого просто не должно было происходить. Не должно было — и всё. Повисла тягостная тишина. Шурф выглядел почти растерянно, но говорить не спешил. Через несколько минут я заговорил снова. — С первого раза, как мы поменялись Тенями, я тебя чувствовал. Просто ощущал, как фантомную конечность, постоянно — можно легко игнорировать это ощущение, пока с тобой что-то не случалось. Что происходит довольно редко, но всё же. Когда ты узнал о проклятии — я знал, что случилось что-то отвратительное ещё до того, как тебя увидеть. А тогда случилось не просто отвратительное, а ещё чуть-чуть — и непоправимое, но я ничего не знал. Я и не заметил, когда эта связь порвалась. Шурф молчал, снова глядя на меня так, словно я был безнадёжным безумцем. И лучше было бы этому оказаться правдой. Но я почему-то знал, что дело совсем не в этом. — Зато я, наверное, знаю, почему, — продолжил я, так и не дождавшись от него никакой реакции. — Та самая часть меня, которую я назвал наблюдателем в тот день, когда мы проводили Обмен впервые, просто исчезла. Нет больше меня. Финита ля комедия. Такая вот вершительская смерть для тех, кто цепляется за жизнь не своим стержнем, а по памяти тела. Тело — вот, живое. А от меня — один дорожный костюм. — Прости, но ты несёшь полный бред, — тихо сказал он. — Невозможно существовать без стержня. Крайне редко встречаются люди, живущие без масок, но… — С каких пор ты считаешь, что во Вселенной есть хоть что-то невозможное? — я снова перебил его, но мне не хотелось дослушивать, как он говорит не то и не так. — Это попросту нарушает фундаментальные законы логики, — терпеливо пояснил Шурф. — Не может существовать то, от чего ничего не осталось, нельзя жить без того, что является основой жизни. Ты понимаешь это? — Ну да, я ведь всегда жил по логике, — огрызнулся я. — Но дело не только в этом. А в том, что… — Ты на меня злишься? — теперь настала его очередь меня перебивать, удивлённо вскинув брови. Только теперь я понял, что да. Действительно злился. Это было что-то новое — злиться на Лонли-Локли. Конечно, ему пару раз удавалось вывести меня из себя и до этого; но так, чтобы я по-настоящему, искренне, со всей силы злился на него — такое было впервые. Впрочем, кажется, у меня вообще теперь всё новое. Надо бы в зеркало глянуть. Может, я уже зеленоволосый? Или наконец отрастил себе нормальный нос вместо того недоразумения, что красовалось на лице всегда? За неимением зеркала я просто опустил взгляд на руки, вглядываясь в них так пристально, словно на них были написаны ответы на все вопросы мироздания, как минимум. Но на них, разумеется, ничего не было написано. Руки как руки. Какая-то мысль промелькнула в голове, и я, успешно её поймав, перевернул ладони вверх — сначала правую, потом левую. Ничего. Обыкновенные человеческие кисти. Слишком тонкие для мужских, как я всегда считал, но тут все претензии к Джуффину. А самое главное — никаких надписей. Совсем. Обычные линии, положенные каждому человеческому и притворяющемуся таковым сущесву — жизни, судьбы, сердца и иже с ними. — Видишь? — игнорируя его вопрос, я протянул левую ладонь прямо ему под нос, и снова повторил: — Видишь?.. Он аккуратно перехватил ладонь, опуская её пониже, и некоторое время внимательно её разглядывал. Потом покачал головой. — Прости, Макс, но я тебя не понимаю. Что я должен увидеть? — Ты прекрасно помнишь, что после истории с кочевниками тут появилось моё Истинное имя, — мрачно сказал я, отбирая ладонь. — И где оно теперь, Шурф? И главное, когда я его лишился? — Строго говоря, имени ты не лишился, — задумчиво протянул он. — А вот знаки… Не знаю, когда они исчезли, но, будем честными, это далеко не самое странное, что с тобой происходило. — Оно должно было остаться навсегда, — упорствовал я. — Но вот, смотри — и дюжины лет не прошло, а… — Второе сердце у тебя тоже должно было остаться навсегда, — он снова меня перебил, и это снова не было на него похоже. Впрочем, на фоне всего остального это было мелочью. Снова повисло молчание. Не привычное в его присутствии тёплое и понимающее, а напряжённое почти до звона, оставляющее неприятное липкое ощущение на коже. — Я злюсь на тебя за то, что ты полез к ней, прекрасно понимая, что она может тебя убить, — слова застревали в горле, но я упорно выплёвывал их, ощущая неприятную горечь на языке. Некоторые вещи нельзя замалчивать, как бы ни хотелось. — По сути, ты чуть не убил себя. И это… ты же убеждал меня в том, что ты дорожишь своей жизнью. — Есть разница между тем, чтобы намеренно идти на верную смерть, и в том, чтобы будучи уверенным в своей безопасности ошибиться в расчётах, — заметил он, слегка склоняя голову. — Мне действительно жаль, что тебе пришлось это переживать, но… — Но ты не мог ошибиться в расчётах, — чуть ли не крикнул я, краем сознания отмечая, что, кажется, мы оба разучились договаривать предложения до конца. — Кто угодно, но не ты. А если и ты, то не в этой ситуации. Точно нет. Я сипло втянул воздух, снова роняя голову на колени. На этот раз мне никто не помешал. — Я глубоко уважаю право каждого человека иногда поехать крышей, — глухо пробурчал я. — В особенности, твоё. Но ты не можешь ехать крышей тогда, когда моя не на месте, Шурф. Ты был моим неиссякаемым запасом здравого смысла, а сейчас вдруг, когда он был так сильно нужен, я не смог его в тебе найти. И это могло очень, очень плохо кончиться. Впрочем, и сейчас кончилось не сказать чтобы хорошо. — Я хочу тебе напомнить, что я в первую очередь человек, — жёстко сказал Шурф, — а потом уже — твой запас чего бы то ни было. А людям… — Свойственно ошибаться? — фыркнул я, поднимая голову и натыкаясь на его острый, тяжёлый взгляд. — Но не тебе. — По-моему, я не раз тебе доказывал, что мне тоже. Очень даже. — Это было… ай, — я махнул рукой, решив бросить попытки объяснить. Он меня больше не понимал. Наверное, я его тоже. Очередная пауза длилась несколько минут. Устав от давящего молчания, я всё же решил спросить: — Ты и правда не видишь, что ты ведёшь себя совсем иначе? Мы оба, точнее, но… — Вижу, — спокойно сказал он, всё никак не сводя с меня своего прожигающего взгляда, от которого у меня уже ныло всё тело. — Только я абсолютно уверен, что вернувшись в Ехо, я смогу вернуться к своей прошлой личности. Разумеется, опыт никуда не денется, но для окружающих я вполне смогу быть тем же человеком. — Везёт, — я отвёл взгляд в сторону, уже не в силах смотреть на его каменное выражение лица. — Я абсолютно уверен, что не смогу. — Быть прежним? Тебе этого и не нужно. Никогда не было нужно. — Нет, не это. Быть в Ехо. — Сможешь, — твёрдо сказал он. — Если захочешь, то сможешь. — Не думаю, что я хочу. Я услышал, как он шумно выдыхает. Стало ощутимо теплее. Кажется, он всё-таки решил испепелить меня взглядом. Я точно был не против. — Да и к тому же… — продолжил я, устало опираясь руками о землю и укладывая внезапно потяжелевшую голову на своё же плечо. — К тому же, я думаю, что меня больше не хочет видеть сам город. — Бред, — тихо, но очень жёстко сказал он. — Давай вернёмся сейчас, и ты убедишься, что… — Как я могу путешествовать с тобой между Мирами, если ты наплевал на свою жизнь? — я поморщился. — Ты ожидаешь, что я спокойно переживу, если вдруг в Хумгате ты снова найдёшь какую-то пакость, но вместо того, чтобы сопротивляться, радостно побежишь её изучать и всё-таки подохнешь? Хорошего же ты обо мне мнения. Я, конечно, тебя теперь вряд ли смогу остановить, но наблюдать за твоей смертью точно не желаю. Мне хватило. — Никакого подобного «мнения» о тебе у меня не было, — наверное, я ни разу не слышал, чтобы он говорил таким тоном. — И, если тебя это успокоит, в ближайшее время я не собираюсь подыхать. Ни у тебя на глазах, ни вне твоего поля зрения. Я только прикрыл глаза. Очень хотелось поверить в его слова. Но я почему-то не мог. — Ты мне больше не доверяешь? — через несколько мгновений спросил он. Невероятным усилием воли я заставил себя повернуть голову и открыть глаза. Меньшее, что я мог для него сделать. — Не знаю, — честно сказал я, мужественно выдерживая его взгляд, и добавил, понимая, что бесполезно: — Прости. Он на мгновение замер, превратившись в каменную статую, а затем мотнул головой и требовательно протянул руку ладонью вверх. Я с сомнением посмотрел на неё, но всё же потянулся правой рукой к нему, на что он покачал головой и кивнул в сторону левой руки, на которую я опирался. С тяжёлым вздохом пересев поближе, так, чтобы дотянуться, я протянул ему левую руку, и он тут же довольно резко дёрнул меня на себя, заставляя полностью разогнуть локоть, и второй рукой одним грубым движением закатал рукав. Я скривился, почувствовав проехавшуюся по самым свежим порезам у сгиба локтя плотную ткань, но руку отбирать не стал. Даже тогда, когда он вытащил из кармана своего лоохи невесть откуда добытый выдвижной канцелярский нож, которых в Ехо, насколько я знаю, отродясь не водилось. — Делаешь успехи с Щелью между Мирами, — горько улыбнулся я, глядя, как он уверенным движением выдвигает лезвие и приставляет его к моему запястью. Шурф хмыкнул, а затем, слегка надавив на нож, резко чиркнул поперёк. Я зашипел от внезапной боли, но руку снова оставил на месте. — Позволь поинтересоваться, что ты всё-таки делаешь? — выдохнул я, глядя на медленно проступающие тёмные капли крови вдоль нового пореза, куда более глубокого, чем те, что делал я. — Если решил меня добить, чтоб не мучился, то извини, но это не слишком эффективный способ. — Просто забираю обещанное, — задумчиво протянул он, а затем вдруг наклонился и приложился губами к ране, присасываясь, как заправская пиявка, и, прикрыв глаза, сделал первый глоток. Я смотрел на эту картину без особого удивления. Действительно ведь, сам обещал ему стакан крови. Никто меня за язык не тянул. Поэтому я просто смиренно вздохнул и попытался отвлечься от тянущей пульсирующей боли. К счастью, всё закончилось довольно быстро. Шурф отстранился, слизывая с губ неосторожно размазанные остатки крови, и накрыл своей ладонью порез. Я почувствовал, как стягивается кожа, закрывая рану, и облегчённо выдохнул. Но на этом он не остановился. Рука с исчерченными рунами пальцами медленно прошлась выше, и там, где она задерживалась, один за другим исчезали свежие шрамы, оставляя гладкую нетронутую кожу. Я молча смотрел на свою руку, ещё недавно исполосованную почти до локтя, и не знал, что думать. И говорить. И чувствовать. В голове было абсолютно пусто. Ни горячего вина, ни завывающего ветра — абсолютная пустота, космический вакуум, крикнешь — и даже эха не будет, ведь в космосе звуки не распространяются. Шурф тем временем поднялся на ноги, придирчиво отряхнул своё лоохи, и сказал, глядя куда-то поверх моей головы: — Я пойду. Не стоит, пожалуй, оставлять Орден надолго. Если захочешь вернуться — мы уходили в двести тридцать первый день сто двадцать седьмого года. Дальше решай сам. — Просто оставишь меня тут? — почти с облегчением выдохнул я, глядя на него снизу вверх. — Неужели я наконец-то перестал вызывать в тебе отцовские порывы постоянно приглядывать, чтоб не зашибся, а если всё-таки зашибся — надавать по ушам? — Здесь с тобой ничего не случится, — он слегка пожал плечами, и, подумав, добавил: — Да и вообще нигде, пожалуй. Давно пора было это признать. Сэкономил бы себе кучу нервов. С этими словами он обогнул меня и пошёл прочь. Какое-то время я слышал удаляющиеся шаги, а потом они стихли, оставив после себя звенящую тишину. Здесь не жужжали насекомые, не шелестела трава — никаких звуков. Я со стоном откинулся на спину, неприятно ударившись затылком о твёрдую землю, и закрыл глаза. «И знаешь, Макс, — раздался в моей голове голос Шурфа, — если бы не доверял — убежал бы ещё тогда, когда я достал нож. Подумай об этом». Я так и не смог понять, что это было — его Безмолвная речь или мои мысли. 𖦹𖦹𖦹 А может, можно и наоборот? Мчатся облака по рельсам Далеко, далеко, Поезда летят по небу Высоко, высоко, Рельсы едут по колёсам Тук-тук-тук-тук-тук Я с тобой поеду, дорогой мой друг! Всё та же песня-путаница Оставшись в полном одиночестве, я наконец разрыдался. Громко, отчаянно, некрасиво захлёбываясь слюной и периодически икая, как неразумный младенец. Забавно, что раньше меня всегда раздражали плачущие люди. Не очень-то справедливо, но что поделать. Но к себе у меня всегда было меньше требований, чем к окружающим. Такая вот я свинья. По ощущениям, это продолжалось почти вечность. Но всему свойственно заканчиваться — в частности, истерикам. И это отличная новость. Не знаю, в какой момент я всё же перестал. Не знаю, как я покинул это место. Кажется, просто сделал шаг — и вновь оказался в «Приюте дурака». На сей раз здесь оказалось не так многолюдно. Барная стойка — вообще практически пуста. Критически оглядев все свободные стулья, выбрал самый удобный на вид и уселся, доставая очередную сигарету. Раскурил и отвернулся к окну. Странно садиться за стойку только для того, чтобы опираться на неё спиной, но все столики здесь были явно рассчитаны на большие компании, и занимать их в одиночку почему-то казалось куда более невежливым, чем курить спиной к гипотетическому бармену. Странная идея, но соображал я всё ещё слабо. — Смотри-ка, заплаканный какой. Редко таких тут увидишь, — раздался голос за спиной. Я изумлённо повернулся назад — старый винтовой механизм жалобно крякнул — и уставился на невысокую старушку, одетую в такое отчаянно яркое розовое платье, что я с трудом поборол желание зажмуриться. — А я смотрю, вы тут не сильно с клиентами церемонитесь, — усмехнулся я, испепеляя окурок и стряхивая небольшую кучку пепла на пол. — Надеюсь, вы так не пытаетесь от меня избавиться? Потому что мне так, скорее, даже больше нравится. — А чего с вами церемониться? — беззлобно проворчала старушка. — Я за этой стойкой каждый день вижу людей из тысяч и тысяч культур. Если перед каждым выслуживаться, как у них принято, то и ёбнуться можно. — Что можно? — если бы я сейчас пил, то точно бы поперхнулся. Но здесь, кажется, предлагать сразу выпить не принято, поэтому я просто шокировано моргнул, глядя на невинное лицо типичной доброй бабушки и прикинул, могло ли мне послышаться. Вряд ли. В отличие от зрения, со слухом у меня всегда был порядок. Она тихо рассмеялась. — Ну да, люблю иногда чужую брань из головы вынуть, для коллекции, — отсмеявшись, сказала она. — А у тебя её там столько разной, что даже выбрать сложно. Но это словечко мне понравилось. Забавное. И что интересно — ни разу его не слышала. Откуда ж ты такое выцепил, лапочка? Сам придумал, что ли? — Да вроде нет… — пробормотал я. — Есть один смешной Мир. Я там, вроде как, родился. Или не рождался. Но точно был. Она кивнула с таким видом, будто бы всё поняла. Мне бы хоть рассказала, если так. — Вас как зовут? — поинтересовался я, залезая в карман за очередной сигаретой. Одной явно было недостаточно. — Аста, — она улыбнулась так тепло, что я невольно приподнял уголки губ в ответ. Но в следующую секунду же вдруг добавила строго-строго: — А на вы со мной не надо. Ладно бы ты сам хотел, но ты же просто на возраст смотришь. Посчитал, что я тебя старше, вот и пытаешься из себя строить вежливого мальчишку. Дырку над тобой в небе, при твоём-то могуществе разыгрывать вежливость! Интересный ты. Она говорила слишком быстро для моего измотанного мозга, и я поднял руки вверх, моля о пощаде — она тут же умолкла. Я с удовольствием сделал несколько затяжек, наслаждаясь тишиной, а затем легко согласился: — На ты, так на ты, — если я чему и научился за последнее время, так это принимать любые правила игры. — Но не будешь же ты говорить, что ты младше? Аста хитро прищурилась. — Вроде как у вас у дам возраст спрашивать невежливо. — Вроде как кто-то утверждал, что не интересуется чужими культурами, — ухмыльнулся я. — Ну разве же я так говорила? — вздохнула она. — Конечно, не всеми подряд. Но я же тебе сказала, что ты интересный. Про тебя сразу хочется побольше узнать. — Не говорила, кстати. — Да? Ну как же не говорила. Вот прям сейчас и сказала, — она снова улыбнулась и вдруг указала на стакан рядом со мной. Которого ещё мгновение назад не было. — Ты выпей. — Интересно у вас напитки подают, — хмыкнул я, пододвигая к себе стакан. — А вот в прошлый раз пришлось идти на кухню. — Так то ты в час пик попал, — махнула рукой Аста. — Конечно, тогда тут не протолкнуться. — И когда же у вас тут час пик? Чтобы знать. На будущее. — Ну вот видишь. Уже думаешь, что у тебя это будущее есть, — мягко сказала она. — А час пик у нас по-разному. Не угадаешь. Просто приходи, когда я работаю. Я только в пустое время тут. Шум не люблю. Я решил не уточнять, каким образом мне предполагается угадывать, когда она работает. Пока я не был даже уверен, что ещё раз сюда приду. Или уйду отсюда. Чего зря хорошую бабушку теребить? Вместо теребления бабушек я решил заняться более интересным делом — пододвинул к себе высокий гранёный стакан с чем-то зелёным и принюхался. В нос ударил резкий запах трав и спирта, вышибая из глаз очередную порцию слёз. — Это что, абсент, что ли? — я ошарашенно поднял взгляд на Асту, смаргивая непрошенную влагу. Она молча кивнула. — Знаешь, по-моему, все твои ухищрения тебя не спасли, и ты всё-таки ёбнулась, — усмехнулся я. — Меня в своё время одна рюмка из строя на сутки выводила, а ты мне целый стакан предлагаешь. Я мёртвым уже был, мне не понравилось. — Знаю, что был, — отмахнулась она, и пододвинула стакан поближе. — Выпей, говорю. Я же лучше знаю, что тебе надо. Что с тобой сделается-то? Вопреки всеобщему мнению, пустое тело куда прочнее, чем незапертый дух. Я почувствовал, словно меня со всего размаху кинули в ледяную воду. Зимой. С моста. И промахнулись, попав аккурат черепом на грязный, заплёванный асфальт набережной. — Ну не смотри ты так на меня, — покачала головой она. — Конечно, по тебе всё сразу видно. — А кое-кто мне недавно доказывал, что такое невозможно, — пробормотал я. — Я ему даже почти поверил. — Сам виноват. Твоя идея была. — Что? Прийти на то поле? Или поезд оживлять? Или?.. — Да нет, — раздражённо перебила она меня, — он сам — твоя идея. Таким ты его задумал. Не жалуйся теперь. А то… — Замолчи! — крикнул я, ударяя по столу, и уронил голову на стойку, закрывая уши руками. Посидев так несколько минут, я решительно протянул руку к стакану, оторвал лоб от шершавого дерева и, выдохнув, залпом выпил обжигающую горькую дрянь. Алкоголь ударил в голову мгновенно. — Прости, — заплетающимся языком сказал я. — Просто не люблю, когда… когда кто-то заставляет меня сомневаться в объективном существовании тех, кого я люблю. — Так разве я говорила, что его не существует? — она приподняла бровь. — Ты бы переставал слышать то, что я не говорила, а то мне так быстро надоест с тобой общаться. — Ты сказала, что… — Что он твоя идея? Ну да, — кивнула она. — Воплощённая идея о надёжности. А ты — его идея. Воплощённое бессмертие. И как это мешает объективному существованию, скажи на милость? — Но я же… — сосредоточиться было трудно. Всё-таки стакан абсента — это не хухры-мухры. — Меня же теперь, считай, нет. И ты сама это подтвердила, это я точно помню. — Я подтвердила только то, что от тебя осталось пустое тело, — педантично поправила меня Аста. — Но ты определённо точно есть. Сидишь, напиваешься в хлам. — Ну и что толку с этого тела? — вяло огрызнулся я, кое-как сфокусировав взгляд на её лице. — Ой, вот только не начинай, — она закатила глаза. — У тебя просто отличная плоть. Даже я завидую, а я, поверь, почти целую вечность уже никому не завидовала. Но тут грех не позавидовать. Прочно сшитые самой жизнью кусочки Изнанки. С таким телом ты не пропадёшь нигде. Смотри — колдуешь, злишься, радуешься, пьянеешь, между Мирами скачешь. Тебе что ещё нужно, дурень? Я поморщился. — Мне из-за твоего абсента вообще соображать теперь почти нечем, — пожаловался я. — Не знаю я, что мне ещё нужно. Я сам? Моё ядро? Стержень? — Нужно — значит, найдёшь. Или придумаешь. Или найдёшь того, кто придумает, — мягко сказала Аста. — Иди, прогуляйся. А за абсент прости. Но на трезвую голову тебе такие вещи пока лучше не слышать. А ещё… — она умолкла, подняла мою лежащую на стойке ладонь и взяла невесть откуда взявшуюся там сигарету, поднесла ко рту и раскурила, не поджигая. — Ясно. Где бы я ни был, кем бы я ни был, почему бы я там ни был, всегда найдётся тот, кто захочет потянуть паузу за сигареткой, — фыркнул я, закрывая глаза и укладывая голову на стойку. — Разбудишь, как захочешь договорить. — Ты, конечно, просто мудак, сэр Макс, — ласково сказала она, наклоняясь к моему уху. — Я всего-то лишь хотела сказать, что кроме практической пользы абсента, мне просто нравится мучить людей. Но ты мне всю шутку испортил. За что я тебя прогоняю. До следующей своей рабочей смены. — Понял, — тяжело вздохнул я, поднимая чугунную голову. — Не дурак. Точнее, дурак, но… ай, неважно. Ухожу. — Заходи, как жажда замучает, — она рассмеялась совсем уж по-девичьи и легонько щёлкнула меня по носу, отчего я вмиг протрезвел. Кинув последний благодарный взгляд на эксцентричную старушку, я поднялся с излюбленного табурета и направился к выходу. Переступил порог — и тогда началась жизнь. Даже, скорее, много жизней. Я захожу в «Приют дурака», усаживаюсь на любимый зелёный стул и принимаюсь от скуки тормошить золотистую эмблему на кителе. Рыжая Аста появляется почти сразу, наливает целый стакан ромуланского эля, пододвигает мне. Я удивлённо вскидываю бровь, но пью до конца. Я захожу в «Приют дурака», усаживаюсь на любимый красный стул и ищу взглядом свою синеволосую спасительницу. Аста с усмешкой пододвигает стопку кампари, я выпиваю залпом, потом всё-таки решаю ей сообщить: — Знаешь, что на итальянском твоё имя значит «стержень»? — я слегка морщусь от горечи, но потом всё равно улыбаюсь. — Откуда же мне знать. — А ещё — член, — весело заявляю я, уворачиваясь от тяжёлой руки девчушки. Я захожу в «Приют дурака», с трудом взбираюсь на самый высокий стул и поднимаю усталый взгляд на Асту. Она с тяжёлым вздохом откидывает розовую чёлку с лица, и без лишних вопросов ставит передо мной стопку. Я выпиваю, не глядя, морщусь, укладываюсь на стойку, и бормочу куда-то в потёртое дерево: — Хоть раз бы чего не горького налила. Я захожу в «Приют дурака», сажусь за стойку, поправляя помятый полосатый пиджак. Аста протягивает стакан с чем-то голубым. — Звуковая отвёртка? Серьёзно? — усмехаюсь я, сделав первый глоток. Она смеётся, снимает красную кожаную куртку и вешает прямо на пивной кран. Я захожу в «Приют дурака». Аста протягивает горячий шоколад. — Я скучаю по Ехо, — неожиданно для себя самого говорю я, не понимая, о чём я. Аста только улыбается. Я захожу в «Приют дурака». Аста протягивает глиняную чашку с мате. Я улыбаюсь и выпиваю всё. Аста наливает чёрный чай с ромом, ристретто и виски на два пальца. Я допиваю горькую настойку из лесных цветов, и снова переступаю порог, думая, что мне, пожалуй, пора прекращать валять дурака. Аста ставит передо мной кружку с изумительно пахнущей камрой. Я осторожно делаю первый глоток и расплываюсь в улыбке. — Из «Армстронга и Эллы»? Аста кивает, и её чёрные кудряшки смешно подпрыгивают от этого движения. — Пора, да? — вздохнул я, вертя в руках неровную глиняную чашку с двумя хитрыми кошачьими мордами. Старушка в ядрёно-розовом платье снова молча кивает, и протягивает мне закрытый дорожный кувшин с той же эмблемой на коричневом боку. — Ещё увидимся? — с надеждой спрашиваю я, осторожно принимая кувшин. — Если захочешь, — улыбается она, и пропадает. Пропадает не только она — пропадает всё. И появляется — тоже всё. Такое более полновесное, пустое, почти несуществующее, но всё же несомненно живое всё; любящее меня до одури и желающее показать столько всего интересного. Я смеюсь, наплевав на то, что смеяться в Хумгате невозможно, и цепко держу кувшин. Этот подарок я точно обязан ему донести. Двести тридцать второй день сто двадцать седьмого года Эпохи Кодекса выдался неожиданно тёплым. Я стоял на мосту Кулуга Менончи, с наслаждением вдыхая запах Хурона, и жмурился от яркого белого солнца. Постояв несколько минут, я сделал шаг — почему-то, назад, а не вперёд — и оказался в кабинете Шурфа. Он сидел за своим столом, обложившись кучей каких-то документов, и выглядел точно так же, как и тогда, когда мы расстались. То есть — вчера. Разве что теперь наконец-то белый цвет его одежды приносил мне некое подобие душевного равновесия. — Не думал, что ты так быстро вернёшься, — сказал он, не поднимая головы. — А я поначалу не думал, что вообще вернусь, — с каким-то необъяснимым лёгким весельем ответил я, без приглашения усаживаясь в кресло напротив. — К тому же, я не быстро. — Я имел в виду, что считаю удивительным тот факт, что ты не перепутал день, в который тебе стоит возвращаться, — он по-прежнему смотрел куда-то в бумаги, разложенные на столе, и говорил до жути бесстрастно и спокойно. — С тебя бы сталось вернуться через несколько лет. Я фыркнул. Старый добрый сэр Шурф. Он действительно не врал, когда говорил, что может с лёгкостью вернуться к прежней личине. — Я рад, что ты всё же вернулся сегодня, — тон выражал всё что угодно, кроме радости, но меня это ничуть не смутило. Я знал, что как только он поднимет голову, он улыбнётся. — И сколько же длилось твоё «небыстро»? Я задумался на мгновение, а затем не слишком уверенно сказал: — Около дюжины лет. Может, чуть больше. — Смотрю, ты больше не думаешь, что от тебя осталось только физическое тело? — он с глухим стуком поставил печать на одну из бумаг, после чего отложил её на левый край стола и тут же взял в руки целую стопку самопишущих табличек. — О, нет, — я усмехнулся, но как-то кривовато, — теперь я в этом полностью уверен. Но хорошая новость заключается в том, что… Я опустил руку в карман брюк, и через мгновение лёгким жестом достал сигарету — уже зажжённую, которую тут же с удовольствием раскурил. —… что моё тело помнит дохрена всего. Живи, колдуй — не хочу. Правда, оказалось, что тоска по Ехо у меня тоже вполне себе физическая. Наверное, если меня вскрыть, её даже пощупать можно будет. Какой-нибудь такой зелёный мешочек за селезёнкой… — я умолк, снова делая затяжку. — Останешься? — совершенно обыденным тоном спросил Шурф, словно интересуясь не поворотным моментом нашей общей судьбы, а чем-то неважным, вроде погоды за окном. — Куда я денусь, — усмехнулся я, и на этот раз вышло куда искренней. — И, слушай… Я так и не понял, кто я теперь, но, наверное, знаю, как мы будем с этим справляться. — Мы? — он удивлённо приподнял бровь, не отрывая, впрочем, взгляд от таблички в руках. — Мы, — твёрдо заявил я. — Надеюсь, ты ещё помнишь, как делать Свечу Фиттеха? Хотя знаешь, кажется, это уже даже я запомнил. Так что скажешь? Прогуляемся на Сумеречный рынок, господин Великий Магистр? Он наконец поднял голову и улыбнулся. — Сразу после того, как ты объяснишь мне, откуда у тебя в руках камра из «Армстронга и Эллы».