Часть 3

      Родитель. Это слово лишь тогда обретает для тебя настоящий смысл, когда в жизни появляется твоё маленькое продолжение, твоя плоть и кровь, твой ребёнок. Когда невидимые нити душевной привязанности навсегда соединяют с крохотной новой жизнью — с дочерью или сыном, с источником чистой радости и нескончаемых, бередящих сердце тревог, со средоточием всех твоих надежд, с твоим наследием в этом мире, центром бескрайней любви, которая расцветает в груди огромным, плещущим через край и ни с чем не сравнимым счастьем…       Тьерри познал его. Познал сполна, но теперь настал черёд… сковородки с кипящим маслом. Той самой, на которой мечется каждый родитель, когда он не в силах помочь своему ребёнку.       У Тьерри перехватило дыхание. Он смотрел на дочь в руках похитителя, и от этого всё внутри переворачивалось, холодело, сжималось. Губы его вмиг пересохли и затряслись, а всё то видимое спокойствие, что ему до сих пор удавалось поддерживать, тут же рассыпалось прахом.       — Доченька…       В наступившей тишине это жалкое, едва слышное блеяние проскрежетало, ударило по ушам.       Нервы сдали.       Тьерри сорвался с места, едва ли осознавая, как мало это могло помочь его бедной девочке, однако ноги сами понесли к тому месту в центре зала, где возникла проекция голограммы, а колени подогнулись, заставив рухнуть на пол перед дочерью, которая, возможно, была уже очень далеко от Гестины.       — Па-апочка-а-а… — пропищала вся зарёванная и до истерики перепуганная малышка, такая же неосязаемая сейчас для отца, как и он для неё.       — Звёздочка моя…       Меж тем пальцы, безжалостно вцепившиеся в её густые чёрные волосы, сжались ещё сильнее, намотали растрёпанные прядки на кулак и потянули вверх, причиняя боль. Мелисса закричала и заплакала ещё громче, забилась в этой жестокой железной хватке, а у Тьерри словно разом порвались в душе последние стуны выдержки.       — Прекрати! — завопил он, желая лишь одного — любой ценой спасти дочь от мучений, которые отдавались в его душе больнее любых собственных.       В один миг он оказался на ногах, держащим за ворот одежды того, кто, увы, отсутствовал сейчас в этой точке пространства. Руки сжали воздух, и Тьерри окаменел в бессильном отчаянии.       — Прекратить? — с усмешкой в искажённом голосе проговорил мучитель. — Разумеется, прекратим, папаш, о чём речь! Но ты же умный у нас, сам понимаешь, на каких условиях… А? Понимаешь ведь?       Тьерри смотрел на то, как бьётся в руках чудовища его бедный ребёнок, отцовское сердце обливалось кровью, но…       Но…       Да, он понимал…       Спаси, Мать Гестина, и помилуй!       — Внешние объекты… — простонал он, отступив на шаг и медленно оглянувшись на таких же ошарашенных, лишённых дара речи людей вокруг: на бледного, словно смерть, Жильбера, на беспомощно застывшего в нелепой позе Николя, на растерянных министров, на сжавших кулаки военных, — и так отчётливо, с ужасом, осознал их общую, одну на всех — на множество взрослых людей — беспомощность, что захотелось взвыть, разрыдаться, исчезнуть… Дрожащие пальцы потянулись к шейному платку, который снова начал нестерпимо давить, а губы зашевелились, ещё не в силах произнести самые страшные в жизни слова.       — Гениально! — Похититель торжествовал, глумливые нотки в его голосе пробивались даже сквозь искажающий звукофильтр и тоненькие всхлипы жертвы. — Час тебе на то, чтоб отказаться от всех сделок с рьянцами, господин Глава, и тогда твоя драгоценная доча вернётся к тебе целой и невредимой. Даже коленки, так и быть, подлечим. А если… — Он сделал многозначительную паузу, усмехнулся и заговорил вновь: — Ну не-е-ет! Такого быть не может! Так ведь, а, папаш? Не допустишь же ты, чтоб с твоей любимой принцессочкой что-нибудь плохое случилось? Такое… Ну, вот, допустим… — Он сделал вид, что задумался. — Как ты с Барби когда-то поступил. А? Что позеленел, господин Глава? — Неизвестный хохотнул и чуть приотпустил свою несчастную маленькую пленницу. — Мы всю твою биографию изучили, господин организатор боёв, знаем тебя как облупленного! Все-все твои тёмные делишки…       У Тьерри вновь, как и в морге, зазвенело в ушах. Первобытный ужас забился в груди, а в теле всё занемело до последнего мускула.       — Я… — прохрипел он, но этого никто не услышал.       — Что, господин Глава? — продолжал меж тем насмехаться человек в маске. — Наверное, забыл уже, кем был когда-то? Типа, сделался большим серьёзным дядей, а вся бурная молодость осталась в прошлом? Да хрен тебе! Думал, Барби память отшибло, так никто и не вспомнит о ваших с ним весёлых спортивных подвигах? — говоривший на миг обернулся в ту сторону, где стоял вместе со своими товарищами Барбекю. — Забавно, что он опять у тебя на привязи… Но да это ваше с ним личное дело. А сегодня у нас на повестке совершенно другой вопрос… Короче, папаш: не согласишься на наши условия — звёздочка твоя улетит в глубины вселенной, чтобы медленно превратится там в настоящую космическую мумию. Так что… не предавай свою маленькую принцессу. Папочка…       Похитетель вложил в последнее слово максимум издёвки и замолчал, а в зале воцарилась какая-то мёртвая, неестественная тишина. Даже Мелисса больше не плакала, с надеждой, с непоколебимой верой во всесилие отцовской любви глядя на Тьерри во все глаза — такие прекрасные, карие, мамины…       А Тьерри стоял перед ней, жалкий и будто лишённый кожи, уже заранее зная, что отныне и навсегда — проклят.       — Я… Я… — хрипел он, не в силах произнести страшное. — Я…       Из уверенного в себе, твёрдого и решительного, с трезвым умом и чёткими целями, государственного деятеля он мгновенно превратился в никчёмное, растерянное и жалкое… дерьмо.       Но мог ли хоть кто-то сохранить лицо в такой ситуации?       — Не могу… — прошептал Тьерри наконец. И зажмурился. Ужас вылился дурнотой и постыдной дрожью в коленях.       — Кхм… — искажённый голос шантажиста скрипнул помехами, но тут же выровнялся, зазвучав фальшиво и холодно. — Жаль, принцесса, но твой папаша не может тебя спасти. Потому что у него вместо отцовского сердца — ваш всратый гестинский патриотизм. Печально, правда?       — Па-па? — тихий голосок Мелиссы долетел до Тьерри, вонзившись в то самое сердце, над которым глумился похититель. Тьерри трясло, колотило, разрывало на части неописуемой, невыносимой болью. Он проклинал себя, свою неосмотрительность, из-за которой смерть и муки обрушились на тех, кого он любил больше всего на свете. Не смог уберечь. Не смог! И теперь — проклят.       — Ладно, Абье, как я и говорил, час тебе на отказ от сделок. Все последствия тебе известны, так что выбор, мы считаем, очевиден. Нагреть нас даже не пытайся — до наших технологий даже рьянские не дотягивают. Отследить нас не выйдет, а вот мы наблюдаем за тобой. За каждым шагом. Решай.       И снова всё стихло. Голограмма подёрнулась рябью и постепенно растаяла в воздухе.

***

      Виски́ разрывало ударами крови в венах, перед глазами Тьерри всё в момент потемнело и поплыло. Занемевшими пальцами рук он по-прежнему пытался освободить шею от платка, да вместо этого лишь ещё сильнее затягивал узел.       Кто-то вовремя удержал его от падения навзничь, встряхнул, как безвольную куклу, и стал бессовестно что-то орать в самое ухо.       Тьерри с трудом сфокусировал взгляд на том, кто тряс его.       Барбекю.       Ну что ж… Вот и всё! Тьерри не должен был хотеть расправы, не мог уйти, зная, что дочь неизвестно где, во власти безжалостных монстров, но в самой глубине души трусливо ждал спасительного удара.       Ведь Барбекю имел на это полное право. И, несомненно, хотел.       — Я… — окончательно потеряв голос, сипло начал было Тьерри, но великан перебил его, затараторив неожиданно быстро и горячо:       — Слушайте меня, господин Глава! Два года назад, когда Мьель прилетела в посёлок, вы как раз возвращались на Гестину, смотрели на неё в иллюминатор, любовались, думали о ней, о её безопасности. И о дочери тоже думали. О том, как будете вместе мультфильм смотреть, когда снова увидитесь… О многом думали. И вам было тяжело, вы нуждались в поддержке, и тут… Тут вам показалось, что запахло орехами. А потом вас как будто кто-то обнял, и вам стало легче… Помните?       До Тьерри в тот миг всё доходило страшно медленно, с огромным трудом, и он, чтоб не упасть, невольно ухватившись за крепкие предплечья Барбекю, изумлённо уставился на него. А тот факт, что бывший боксёр не собирался, кажется, его убивать (как и обвинять в чём-либо), стремительно меркнул перед тем, что́ он говорил.       — От… куда? — недоверчиво спросил поражённый Тьерри; краем глаза он заметил чьи-то движения сбоку, но всё его внимание в тот миг оказалось направленным лишь на «гестинские» глаза того, с кем некогда обошёлся так непростительно низко и так жестоко.       — Это была она — Мать Гестина! — снова заговорил Барбекю. — Я вижу её и говорю с ней. С тех самых пор, как вы подарили мне свой гестинский камень. Она любит путешествовать. Она и с вами путешествовала, и со мной. И вообще со всяким, у кого есть при себе камень. Понимаете? Понимаете, о чём я?       Эти его последние слова, это резкое, бьющее по ушам «Понимаете?!», как и пристальный, словно с неким скрытым намёком, взгляд, побуждали на что-то обратить внимание. На нечто скрытое, о чём обманчиво простой с виду сержант Барбекю не желал говорить прямо.       Тьерри изо всех сил пытался включить отказавший разум. Троюродный брат смотрел на него почти умоляюще, как будто просил: ну же, пойми, мол, наконец-то, мои намёки. Однако Тьерри, всё ещё рассеянный и охваченный паникой, сумел лишь поражённо выдохнуть:       — «Говорящий»…