Часть 1

Он мыслил ею, как стихом, заученным наизусть и все же всякий раз являющим новую, сокрытую доселе грань. Внутренний взор его, с присущей ему методичностью камердинера и страстью затворника, вырисовывал ее образ с тщательностью миниатюриста. Первыми на ум приходили те ее я ямочки на щеках — два лунных серпика, что появлялись, когда смех срывался с ее губ, будто вспорхнувшая с ветки птица. О, Александр был знаком ее игривости, той самой капризной веселости, что пряталась под личиной простушки, — личиной столь искусной, что иной раз он и сам готов был поверить в эту нехитрую игру. Он видел, с какой жадностью она вкушала Версаль, жизнь, свободу — словно спелый плод, боясь упустить малейшую каплю сока. И в этом была ее первозданная, дикая грация. Но затем его взгляд находил ее глаза. Насмешливые глаза волчицы, что уже выбрала жертву и теперь лишь дожидается мига, дабы сделать прыжок, твердо зная: ее добыча сама не прочь быть пойманной. Эта двойственность сводила его с ума — легкость, с коей она совершала мелкий, будничный обман, и та искренность, почти пугающая, что озаряла ее лицо, когда речь заходила о вещах для нее важных, о тех самых хрупких и несгибаемых правилах, что она выстроила в своем мире. А затем… затем мысль его, стыдливая и дерзкая одновременно, обращалась к телесному храму его маленькой богини. К ее полнокровному телу, дышащему жизнью под шелком и кружевом, под строгостью корсета, под полупрозрачной тканью сорочки: груди, подобные морозным яблочкам, румяным и крепким, зад, большой и теплый, словно печка, у которой так хочется погреть озябшие ладони, и та самая складочка под нежным животиком, тень, томная и манящая, проступающая сквозь батист и сводящая с ума куда сильнее, чем любая нагота. И вот он стоит перед ней в полумраке ее покоев, а она, застигнутая врасплох, сжимает в одной руке канделябр — свет дрожит на ее разгневанном лице, — а в другой нож для вскрытия писем, смешное и трогательное оружие. Щеки ее заливает шиповниковый румянец, смущение и гнев, столь на ней прелестные, делают ее еще краше, если только это возможно. «Александр, это вы! Я думала, что кто-то хочет ворваться ко мне и обесчестить». Голос ее звенит наигранным испугом, но в глубине ее голубых глаз он видит искорку азарта. Он опускает взгляд, делая вид, что его невероятно занимает узор на подсвечнике, — жест, отточенный годами придворной службы, умение прятать все, что пылает внутри. «Я бы ни в коем разе не стал врываться, я бы постучал,» — мягко отвечает он. И тогда она, победа и торжество в каждом звуке, подбрасывает искру в уже готовые вспыхнуть угли: «А если бы собирались обесчестить?» Память его, этот верный и безжалостный архивариус, хранил тот миг не как смутный образ, но как заточенный алмаз, режущий при каждом прикосновении: он помнил, как впервые вошел в нее. И как стон — низкий стон физической нужды, грубый, вульгарный, вопреки всем годам выдержки и тренированной маске равнодушия — сорвался с его губ. Он пытался его сдержать, подавить, спрятать это дикое возбуждение, но плоть оказалась сильнее воли. Они оба были распалены до предела — желанием, долгим томлением, всем тем невысказанным, что клокотало между ними и, наконец, прорвалось. «Умоляю, еще, — Рене выгнулась под ним, точно лук, предлагая себя, и в голосе ее не было кокетства, одна лишь голая, отчаянная жажда. — Александр, не останавливайтесь…» Он был сломлен ее мольбой и совершил то, за что простить себя не смог еще долго: наклонился, приник к ней всей тяжестью своего тела, ощущая, как тонет в ее тепле, и прошептал ей прямо в губы, в самое душу, те слова, о которых потом долго и горько жалел — слова о том, как желал этого, ее, их вместе, как мучился и ждал. И все же — страхи и сожаления были напрасны. Никакой красивой, сладостной поэзии в их акте не было. Не было возвышенной нежности. Была лишь животная, прекрасная в своем ужасающем реализме правда: Александр рухнул на колени перед ней, доведенный до отчаяния этим вихрем, что кружил в голове и жег внутренности. Ее сорочка была задрана, смята его нетерпеливыми руками. Взору открылся тот сокровенный ландшафт, что сводил с ума в грезах: белизна бедер, нарушенная лишь следами от подвязок, оставивших на нежной коже мимолетные, как память, натертые следы. И там, в сокрытой чаще, таилась сама цель его паломничества — влажная, сомкнутая щель, обещающая блаженство и погибель. Он прильнул к ней ртом, как к источнику, зажмурившись от нахлынувшего ощущения. И содрогнулся всем телом — не от холода, а от жара, хлынувшего навстречу. Ее тепло, лимонное, прозрачное, потекло по его коже божественной миррой. Оно струилось по его лицу, омывая щеки, смешиваясь с дыханием, заставляя трепетать веки, проливалось на волосы, спутанные от пота и страсти, склеивая пряди и оставляя на них свой терпкий, интимный аромат; стекало по шее, касаясь впадины у ключицы, будто совершая тайное помазание, и далее — вниз, под расстегнутую рубашку, на грудь, где каждый нерв, каждая пора кричали о ее близости. Он чувствовал, как капли ее сущности растекаются по его коже, помечая его, присваивая, стирая границы между «ним» и «ею» в ритуале желания. В этом потоке, в этом унизительном и возвышающем акте служения, он на миг ощутил себя не камердинером короля, а рабом ее плоти, ее дыхания, ее стона, который прорвался сверху, тихий и прерывистый, и был для него слаще любой молитвы. Она была хороша с ним — возбужденная, раскрасневшаяся, послушная в своем непослушании. Она приподнимала тот самый, воспетый им в мыслях, раскрытый зад, поднося его к лицу Александра, словно чашу, полную нектара. И он зарывался в него, как в спелую дыню, упиваясь соками ее лона, густыми и сладкими, как забродивший мед; Она была хороша на нем — возбужденная, неистовая, отбросившая всякий стыд. Она не скрывала своего желания, той похоти, что вынуждала ее тереться о него, сжимать его бедрами, тяжело дышать ему в лицо, покрываясь мелкой, алмазной испариной, что делала ее кожу скользкой и сияющей в сумраке комнаты; Она была хороша под ним, когда он, коленопреклоненный, вспахивал ее лавандовое поле. Их тела, слипшиеся от пота и других выделений, двигались в едином ритме, они были сообщниками в этом побеге от реальности, от условностей, от самих себя — двумя сердцами, бьющимися в унисон, двумя телами, отталкивающимися друг от друга лишь для того, чтобы снова ринуться навстречу, бежавшими наперегонки к одному-единственному финишу — ослепительному, всесокрушающему наслаждению, что вот-вот должно было накрыть их с головой и унести прочь от Версаля, от долга, от всего, что не было ею и им. Когда он наблюдал за ней в толпе, в горле поднимался комок чего-то едкого и удушающего. Это была почти физическая боль — ревность, острая, как лезвие бритвы, вошедшее под ребра. Она парила в вихре света и шелков, болтала, томно обмахивалась веером, поднося к губам крошечное пирожное, и смеялась тем самый, серебристым, так ранящим его слух смехом, когда ее смех был обращен не к нему. И вокруг нее — они. Мужчины. Моложе. Богаче. Красивее. Они ловили ее взгляд, этот взгляд ее широко распахнутых синих глаз, в которых, он знал, жизнь любого дурака немедленно приобретала особый, волнующий смысл. Его прелестная охотница в овечьей шкуре пользовалась бешеным успехом. Кому бы не понравилось смотреть в эти глаза? Она прекрасно играла зеркало, отражая каждому его тайные желания, но он-то любил в ней не это. Он любил ту самую, зрячую насмешку, что проступала в глубине ее глаз, когда она смотрела на него; розовый язычок, хищно облизывающий губы после сладкого, — жест, обещающий не невинные услады; мгновение, когда она закатывала глаза от скуки, прикрывалась веером, встречалась с ним взглядом — и в ее глазах вспыхивала искра понимания, общего заговора. «Они все идиоты», — хладнокровно сообщила она ему позже, в укромной нише далеко от дворцовых залов, сбрасывая маску кокетки. На ее щеках еще играл румянец от шампанского, а на губах блестел след от пирожного. «Тебе не стоит говорить это при патронах», — предупредил он. Голос его был ровный, но внутри все сжалось в тугой, болезненный комок при мысли о других. «А при тебе?» — Рене посмотрела на него чуть искоса, и сердце Александра пропустило удар. Она знала. Знала, что каждая улыбка, каждый взгляд, брошенный не ему, отзывался в нем физической болью, которую он не имел права испытывать. Дыхание сбилось в унисон. Воздух между ними сгустился, стал тяжелым, сладким и ядовитым, как испорченные духи. Нужда друг в друге вставала почти физической силой, слепым, требовательным позывом перечеркнуть всех этих «их», доказать на языке плоти, чья она на самом деле. Рука в перчатке, еще пахнущая дворцовой пылью и холодным металлом, взяла ее за подбородок, фиксируя, лишая возможности отвести взгляд. Его губы прижались к ее губам с такой силой, что она смогла почувствовать на шее тончайшую вышивку, украшавшую воротник его камзол. Это был не поцелуй, а допрос, исследующий, вымогающий ее тайны. Он принуждал ее открыть рот шире, и его язык проник внутрь, изучая ее вкус — сладковатое послевкусие пирожных, терпкость вина и под всем этим — ее собственный, чистый, сокровенный вкус, тот, что сводил его с ума. Задыхаясь, не разжимая объятий, он одной рукой расстегнул камзол, а другой вложил себя в ее ладонь. Ее тонкие, прохладные пальцы коснулись его члена — напряженного, горячего, пульсирующего от ярости и желания. Он ничего не говорил. Единственная мысль, бившаяся под сводами его черепа, кричала без слов: «Посмотри, посмотри, что ты делаешь со мной. До чего ты меня доводишь». «Ох, мсье Александр, — рассмеялась она, едва он отпустил ее рот, и этот смех, легкий и насмешливый, вонзился в него острее ножа. — Ох, мсье Александр, вы такой оригинальный! Никогда раньше не видела, чтобы мужчины предлагали член и сердце. Обычно это все-таки рука и сердце. Или просто кошелек». Голос его был хриплым, сдавленным этой самой, невысказанной мыслью о сердце, которой он чуть ли не протер дыру у себя в затылке, так яростно ее обдумывая. «Разве я говорил о сердце?» «Откуда мне знать? — парировала она, и в ее глазах плясали дьявольские искорки. — Я же скромная, невинная девица». Она была невозможна. Она не воспринимала всерьез ничего — ни его ярость, ни его боль, ни его желание. И он ненавидел ее за эту черту, ненавидел до безумия. Но затем ее пальцы снова сомкнулись вокруг него. Она повела ладонью по его члену — с такой точностью, с таким пониманием каждого нерва, как не сумела бы ни одна девственница. Это было движение, полное насмешливого милосердия, и от этого прикосновения, мастерского, унизительного и возносящего до небес прикосновения, он почти — почти! — готов был простить ей все. Простить за ту боль, что будет дальше. Ибо он уже знал — она будет причинять ее снова и снова. Это была их единственная неизменная дань друг другу. Она опустилась перед ним на колени, и в этом жесте показного смирения заключалась такая дерзость, что у него перехватило дыхание. Он наблюдал, как алебастровая кожа ее бедер обнажается под ползущими вверх юбками — томный, растянутый во времени акт обнажения, более волнующий, чем откровенная нагота. По губам ее была размазана карминовая помада — следствие его неистовства, их недавнего поединка. А золото ее волос, вырвавшись из-под укрощавших его шпилек, рассыпалось по плечам подобно тому, как осенний Рейн, выйдя из берегов, заливает равнины. Он прикоснулся к ее щеке, ощутив под пальцем жар ее кожи, и она, повинуясь безмолвному приказу, приоткрыла рот. Но не для того, чтобы издать звук, а для того, чтобы принять его. И ее взгляд ее глаз, синих и пронзительных, не отрывался от его глаз, связывая их воедино в этом акте немого потребления и отдачи, когда она забрала его в рот и сомкнула губы вокруг основания. И тогда Александр содрогнулся. Вся его выстроенная с таким трудом крепость самообладания рухнула в одно мгновение под натиском этого ощущения; желание, непокорное и всепоглощающее, вырвалось на свободу. Его бедра непроизвольно двинулись навстречу ее рту; он приподнялся на цыпочки, выгнулся в немом стоне, отпрянул, пытаясь совладать с нахлынувшей волной, и снова наклонился над ней. Его пальцы, дрожащие и неистовые, впились в ее спину, в шнуровку ее корсета, и тишину комнаты нарушили звуки рвущегося бархата и треск ломающихся косточек — симфония их взаимного уничтожения. Он овладел ею на кровати, вернее, не на ней, а пред нею, стоя во весь свой рост, в то время как она, обнаженная, застыла в коленно-локтевой позиции на самом краю, подобная персидской газели, подставившей себя под копье охотника. На ней остались лишь чулки, спустившиеся до середины бедер и образовавшие там два развратных браслета из кружева и морщинистого шелка. Она выставила вперед свой зад — ту самую ароматную дыню, — и вульву, смугловатую и влажную, словно истекающий нектаром плод, предлагая полюбоваться ею с откровенностью, что граничила с вызовом. Александр уже любовался. Он, знаток и ценитель, много раз запечатлевал в памяти сокровенные детали ее наготы, изучал ее, как бесценный манускрипт. Но сейчас его плоть требовала не созерцания, а разрядки, низвержения в простом и пошлом акте. Он вошел в нее. Вошел — и содрогнулся всем телом от того, как это было безмерно, божественно хорошо. От того, какая тугая она была изнутри, как ее плоть конвульсивно подрагивала, приглашая глубже, но при этом какая влажная, какая щедро подготовленная волной желания она была! Он вошел в нее, как в теплое масло, не встретив ни малейшего сопротивления, лишь блаженное, обволакивающее пожирание. Он почувствовал, как содрогается от наслаждения все ее существо — тихий, внутренний стон, прокатившийся по ее спине волной; заглушенный, отданный подушке. Словно она ждала этого момента, этого вторжения так же долго и отчаянно, как и он. И в этой синхронности их желания, в этом мгновенном и полном соединении заключалась высшая, невыразимая словами справедливость. Самым изысканным наслаждением, бесспорно, являлось «наказание» Рене за ее бесчисленные выходки — ритуал, где роли палача и жертвы столь тесно переплетались, что уже невозможно было различить, где кончается мука и начинается милость. Он усаживал ее к себе на колени, спиной к своей груди. Его естество, твердое и налитое кровью, вздымалось у нее между ног, становясь живым, пульсирующим орудием казни. Оно терлось о ее чувствительные, розово-перламутровые губки, уже приоткрытые влажным, трепетным ожиданием, но не получающие желанного проникновения. Он, обнимая ее сзади, крепко держал ее за локти, лишая возможности двигаться, и его губы, касаясь ее уха, требовали невозможного: чтобы она, задыхаясь, рассказывала ему правила этикета за обедом у короля. Со всеми вилками — для устриц, для рыбы, для дичи; со всеми бокалами — для бургундского, для шампанского, для воды; с правилами рассадки, где герцогиня сидит выше графини. Пока ее сознание пыталось выстраивать эти хрупкие, бессмысленные конструкции, плоть предавала ее с потрясающей очевидностью. Его головка, бархатистая и упругая, как спелый плод, настойчиво терлась между ее распахнутых лепестков, с дьявольской точностью задевая тот самый набухший, алый бутон, что был эпицентром ее вселенной в эти минуты. Рене беспомощно и бесконечно увлажнялась, ее соки, теплые и душистые, обильно омывали его, делая ее унижение еще более явственным. Она ерзала, пыталась приподняться на дрожащих ногах, чтобы хоть на миллиметр, хоть на мгновение впустить его в себя, обрести наполнение и покой. Но Александр оставался непреклонен. Его руки держали ее крепко, и уже не просто бедрами, а всем существом своим он чувствовал, как беспомощно сжимается в этой бесконечной агонии ее тело. А тело извивалось не для побега, а для того, чтобы уловить нужный угол, чтобы облегчить свое желание, получить еще каплю трения о свои самые сокровенные и чувствительные места. Он чувствовал, как в пустом такте сжимается ее жаждущее лоно — словно венерина мухоловка, которая, уловив запах добычи, не может дотянуться до нее и сжимается в тщетной, безумной судороге голода. Но голос ее, срываясь, все перечислял: «И… и фужер для кларета… ставят правее… правее от тарелки…» — и каждое слово было стоном, мольбой и признанием в ее полной, абсолютной власти над ним, власти, которую он сам же ей и даровал в этой изощренной игре. Ее следующее наказание было шедевром жестокости, доведенной до высокой куртуазности. Это была не пытка, а бесконечно растянутый прелюд к симфонии, где финал все откладывался и откладывался, доводя слушателя до грани безумия. Он низводил ее до состояния первозданной, трепетной материи, состоящей из одной лишь жажды. Сначала своим языком он совершал паломничество к ее святыне, выписывая на ее плоти сложнейшие гимны, пока она не начинала биться под ним, как раненая птица, и ее тихие стоны не сливались в единую, бессвязную мольбу. Затем своими пальцами — длинными, ловкими пальцами дипломата и шпиона, знающими толк в тайных механизмах, — он находил тот ритм, что заставлял ее выгибаться всем телом, упираясь затылком в подушку, пока ее глаза, широко распахнутые, не теряли всякую связь с реальностью. Он водил Рене по краю пропасти, заставляя заглядывать в ослепительную бездну наслаждения, чувствовать ее ураганный ветер… и затем, в самый последний миг, когда все в ней уже сжималось в тугой, готовый лопнуть бутон, — убирал руку. Тогда он входил в нее членом, давал ей почувствовать всю его полноту и тяжесть, начать тот самый, размеренный, неумолимый ритм, что отзывался глухими ударами где-то в самой сердцевине ее существа. Он видел, как ее сознание уплывает, как она уже готова сорваться в объятия финала… и тогда он замирал. Полностью. Превращаясь в статую внутри нее, в холодный, неподвижный утес, о который разбивались все ее волны. Рене плакала. Слезы обиды и невозможного напряжения катились по ее лицу, смешиваясь с потом на висках. Она умоляла его, и в ее голосе звучали нотки, неведомые доселе: настоящая, отчаянная мольба, лишенная всякого кокетства. «Александр… прошу… я не могу… пожалуйста…». Ее лоно пульсировало вокруг него впустую, в тщетном, судорожном ритме, словно сердце, переместившееся в самую сокровенную ее плоть и теперь бешено колотившееся в ней. Она сходила с ума, ее тело, более не повинуясь ей, бешено искало хоть какого-то трения, хоть капли облегчения. В отчаянии она сама раздвигала ноги еще шире, предлагая себя, умоляя о завершении, — жест одновременно унизительный и бесконечно трогательный в своей откровенности. Она была готова на все, лишь бы он положил конец этой сладкой агонии. А он наблюдал. Наслаждался этим зрелищем ее абсолютной зависимости от его воли. Его собственная плоть горела в аду воздержания, но это жжение было ничем по сравнению с холодным, кристальным восторгом власти, который он испытывал, видя, как самая своевольная женщина Версаля превращается в его руках в трепетную, молящую о пощаде жертву собственного ненасытного тела. Это была не месть, а посвящение. И он был ее безжалостным и внимательным жрецом, ибо пытка эта была обоюдоострым клинком, и раны, которые он наносил ей, кровоточили и в его собственной плоти. Каждое ее содрогание, каждый ее подавленный стон отзывался в нем судорожным спазмом желания, столь острым, что казалось, вот-вот лопнут натянутые струны его нервов. Его собственное тело стало полем битвы между волей и инстинктом. Мышцы его бедер и живота свело каменной твердостью от непрекращающейся, неутоленной эрекции — той самой, что превратилась из источника наслаждения в орудие пытки. Каждая прожилка на его члене пульсировала мучительным, навязчивым ритмом, требовавшим разрядки, умолявшей о милосердии, в котором он сам себе отказывал. Но самая утонченная боль таилась глубже — тупая, ноющая тяжесть в яичках, сведенных слишком долгим ожиданием. Это было физическое воплощение его отчаяния — тяжкий, горячий шар страдания, что висел внизу живота, напоминая о себе при каждом движении, при каждом ее непроизвольном сокращении вокруг его естества. Он наслаждался и собственной болью, ибо она была мерилом его власти над собой и над ней. Каждая секунда отсрочки, каждое усилие воли, необходимое для того, чтобы остановиться на краю, стоило ему почти физических страданий — и тем слаще была победа. Он наблюдал за собой со стороны, как за интересным клиническим случаем: вот плоть его горит и молит о пощаде, а вот разум — холодный, ясный, неумолимый — дирижирует этим адским оркестром ощущений, извлекая из них невиданные доселе аккорды наслаждения. В этом двойном страдании — ее и своем — он достигал особого, почти мистического катарсиса, где боль и удовольствие сливались воедино, образуя нечто третье, невыразимо прекрасное и ужасное одновременно. Боль была одновременно и наказанием, и наградой, венком добровольного мученичества; а он был и тираном, и жертвой, и палачом в этом храме собственной одержимости.