Разобьёшься – не беда, сделаешь себе сердце изо льда

Не перегори, не перегори только

Громче говори о том, что тебе больно

Все что есть внутри миру подари

Не перегори

Кошмар. Очередное склизское, противное видение, что будит ее посреди ночи. Хината сползает с кровати и садится на пол, обхватив руками колени. Лоб упирается в ноги, а она сама пытается выровнять дыхание. Снова в кошмаре весь ее мир разрушался. Снова она совершенно одна, отринутая. Брошенная. Нежеланная. Считает от одного десяти и обратно. Второй раз. Десятый. Хината сбивается со счету, сколько раз так посчитала, прежде чем удалось наконец начать дышать более или менее ровно. Пять часов утра. Рассвет уже на за горами, но пока еще далек от всей своей силы. Но, как и всегда, она знает – не уснет. Не сможет вернуться в сон, зная, что ее там поджидает. Взгляд скользит к маленькой коробочке в основании стола. Там она хранила снотворное. Сильные препараты, что тайно брала в госпитале. Под разными предлогами. Но старалась прибегать к ним крайне редко. Один раз она проспала почти сутки и чувствовала себя так, будто накануне ее снова избил и проткнул штырями Пейн. Еще один герой ее кошмаров. Пока шла подготовка к войне и сама война – кошмаров не было. Хината была собрана, сосредоточена, сконцентрирована. Но стоило случиться миру, как ее психика дала сбой, выпуска в подсознание, в ее сны самые страшные кошмары. Ты слаба – это кричали ее кошмары. Ты – ненужная. Ты должна была умереть. Хьюга хватается за голову и жмурится. Нет, нет, нет! Все не так. Это все ложь. Или… Хината все чаще начинала задаваться вопросом, так ли неправы ее сны. Быстро, конечно, отмахивалась от них. Но с каждым разом вопросы в голове становились громче, но момент отрицания наступал все позже и позже. Нужно отвлечься. Быстрый душ, переодевание в форму и побег из поместья на тренировочный полигон. Большое пространство, рассветное солнце и свежий ветер. Хината прикрывает глаза, запрокидывает голову и подставляет лицо прохладным потокам ветра. Хорошо. Свободно. Не раскрывая глаз, девушка достает из набедренной сумки кунаи и кидает их в деревянные манекены. Прыжок – бросок. Она двигается в воздухе подобно траве – мягко, податливо, повинуясь движению ветра. Выпад – бросок. Она двигается так, как велит ей тело, отдает все инстинктам, движениям ветра, двигаясь за ним и переплетая каждый бросок холодного оружия со своими выпадами. Ровно до того момента, как ее концентрацию не нарушает постороннее движение со стороны, а кунай не отбивается чем-то металлическим, инородным. Дважды. Хината открывает глаза, замирая. Перед ней, в паре метров, спиной застыл он. Саске Учиха с обнаженной катаной. А поодаль от него валялся отбитый кунай. – Если тренируешь вслепую, будь уверена, что твой же кунай не отлетит от другого в тебя, – холодно резюмирует он. Хьюга непонимающе смотрит на него, затем на кунай, а после – на один из манекенов. Даже бьякугана не нужно, чтобы заметить на одном из сюрикенов глубокую царапину. Кажется, она облажалась, попав кунаем в сюрикен, который мог срикошетить в нее саму. Если бы не Саске. – Б-большое спасибо за заботу, Саске-кун, – тихо и взволнованно произносит Хината, склонившись в вежливом поклоне, – Я была не собрана. – Я заметил, – спокойно отвечает парень, убирая катану в ножны за спиной, – Я слышал, что у тебя выходной. Обычно нормальные люди до упора отсыпаются в дни отдыха, а не приходят на тренировочный полигон с рассветом, – Саске оборачивается к ней и затем скрещивает руки на груди с легкой заинтересованностью глядя на Хьюгу, – И? – Ч-что? – непонимающе уставилась на него Хината, ошарашенная таким кратким, но непонятным вопросом. – Это вся твоя тренировка? Чего ты хотела добиться? – Саске сам не понял, зачем вмешался. Кунай бы не убил ее. Максимум поцарапал щеку или плечо, если бы она смогла уйти в уклонение или защититься. Не понял, зачем вмешивается сейчас в ее тренировку. Это потому, что им придется вместе работать? Или из-за той странной ночи? Хината поджимает губы, помня, что произошло на кладбище. Но не хотела поднимать эту тему. Она была нетрезва, распивала саке прямо возле мемориала… Так себе воспоминание для обсуждения. Поэтому лучше не поднимать эту тему, если не всплывет. – Я просто хотела расслабиться и почувствовать тело, – стараясь скрыть дрожь в голосе и придать ему уверенности, выдает Хината, – Если я заняла твое тренировочное время, Саске-кун, прости. Я уже ухожу. – Я не говорил такого. В это время полигоны редко бронируют, поэтому я просто прихожу сюда. Как и ты сегодня, – вздыхает устало он, будто объяснял ребенку прописные истины, – Так ты свое тело не почувствуешь. Ты вообще чувствуешь хоть одну мышцу после того, как стала напоминать мертвеца? Эта фраза – как удар молотом по Хинате. Она резко выпрямляется и возмущенно смотрит на Учиху. Только вот в глазах, помимо недовольства, читается страх. Страх, что ее раскрыли. Ей действительно стало сложно тренироваться, потому что после резкой потери в весе ее контроль над мышцами упал. Оставался лишь идеальный контроль над чакрой, который Хината и использовала в больнице. – Я не думаю, что тебя это касается, – тихо произносит Хината, резко разворачиваясь и направляясь на выход с площадки. Ровно до того момента, пока через пару секунд Саске не замирает рядом с ней, схватив за худощавое предплечье и не давая уйти, – Саске-кун, отпусти меня, пожалуйста. – Вежливая, даже в таком плачевном состоянии, – фыркает Учиха, отпуская грубо схваченную руку. Он подтвердил свои опасения. Она исхудала. Хината не просто похудела, что можно было предположить по ее лицу и пальцам. Девушка была изнуренной, очень, – Если в таком состоянии продолжишь работать с чакрой, то просто сдохнешь. – Это не так. Я просто похудела, – не оборачиваясь к Саске, что остановил ее, шепнула она, опустив голову в землю. Сколько в своей жизни он слышал лжи? Слишком много. Самой изощренной, хитрой, профессиональной. Слышал столько, чтобы сейчас понять, что она ему лжет. И делает это так убого, что Учиха даже не скрывает надменное фырканье. – Ага. Поэтому твои руки не поспевают за движениями. Даже во время обучения в академии твои движения были куда лучше, – холодно подмечает Саске, поправляя челку восстановленное рукой. Этот комментарий заставляет Хинату замереть. Что ее больше смутило – то, что она сейчас двигается хуже, чем в детстве, или то, что Саске помнит ее движения из школы? – Я не думаю, что это касается тебя, прости за грубость, – негромко добавила она, замирая. – Не мое, ты права. Но мне жаль смотреть, что одна из сильных шиноби деревни, за которую я почти положил жизнь, страдает херней и мучает свое тело в погоне за непонятно чем, вместо того, чтобы повышать свой навык. Не хотелось бы работать со слабаками, – пожав плечами, совсем не думая о последствиях, замечает Учиха. Хината замирает спиной к нему. Чувствует, как к глазам подступают слезы. Черт, да кто он вообще такой, чтобы говорить подобное? Да почему он вообще вмешивается в ее личную жизнь, в ее тренировки?! – Раз это не ваше дело, так и не отпускайте комментариев о том, о чем понятия не умеете, Учиха-сама! – сжав зубы, выплевывает Хината, сама не ожидая от себя подобной наглости, после чего стремительно покидает тренировочный полигон, не желая больше практиковаться. Точнее, не желая больше выслушивать комментарии в свой адрес. – Кажется, кто-то слишком чувствителен, – шепнул под нос Учиха, когда девушка скрылась за периметром. Да, навык общения Саске не давал ему понять, что его более-менее благие намерения помочь девушке стабилизировать свои боевые навыки канули в тартарары из-за его навыков коммуникации. Кажется, он ошибся?