Пролог. Раз, два… Три…

Low - Lullaby Энни было три, когда её мир начал стремительно меняться. Не с громом.Не с криком. Не с чем-то таким, что ребёнок потом мог бы вспомнить ясно и страшно, как какой то определенные единый образ. Это случилось тихо. Детская память сохранила только обрывки: серое утро за окном, чашку с чем-то сладким, которую ей сунула в руки чужая женщина, закрытую дверь спальни и слишком много незнакомых голосов в маленькой квартире, где раньше всегда помещались только они вдвоём. Позже Энни почти ничего не могла вспомнить с уверенностью. В голове лишь возникал хоровод из размытых временем образов. Ясным осталось только ощущение, что в тот день взрослые разговаривали слишком тихо, будто боялись разбудить кого-то, кто уже никогда не проснётся. Она сидела на потёртом ковре возле дивана и прижимала к груди старого тряпичного кролика. У кролика было одно ухо чуть длиннее другого и вытертая ткань на животе, потому что Энни всюду таскала его за собой, отказываясь расставаться с любимцем. На ней была мятая голубая пижама с блеклыми облачками, а волосы после сна спутались. Ей хотелось к маме. Хотелось, чтобы мама вышла из комнаты, как всегда, усталая, растрёпанная, но с улыбкой подняла её на руки и сказала, что всё хорошо. Что все эти чужие люди сейчас уйдут. Что чай слишком сладкий. Что надо умыться. Что затем она приготовит какао. И она снова запоёт себе под нос простую мелодию, пока греет молоко на плите. Но дверь спальни не открывалась. И чем дольше она оставалась закрытой, тем сильнее что-то неправильное расплывалось в воздухе. Энни не плакала.Не потому, что не было страшно. Потому что страх был слишком большим для слёз. Она только смотрела на дверь и ждала. Именно такой её и увидел Джон Винчестер, когда вошёл в квартиру. Он появился в прихожей, и вслед за ним тянулись следы совсем другой жизни: холод улицы, запах бензина, табака и мокрой куртки, тяжёлые ботинки, мужскую тень, которая сразу заняла слишком много места в маленьком доме, будто заполня собой все имеющееся пространство, не оставляя ни одного свободного уголка. Он остановился у порога, окинул комнату взглядом и на секунду замер, словно даже он — человек, привыкший к смерти, — не был готов увидеть её здесь. Не монстр, не кровь на стенах, не следы чего-то сверхъестественного. Просто бедная квартирка. Тесная кухня. Детские носки под стулом. Кролик в руках маленькой девочки. И закрытая дверь, за которой лежала женщина, которую он когда-то знал достаточно, чтобы потом никогда не говорить о ней вслух. Кто-то подошёл к нему, что-то сказал — негромко, быстро, почти шёпотом. Джон ответил односложно. Не глядя. Его глаза уже были прикованы к Энни. Она тоже смотрела на него.Серьёзно. Настороженно. По-детски хмуро. И не узнавала. Он видел её несколько раз за эти три года. Недостаточно, чтобы стать фигурой, к которой ребёнок тянется. Недостаточно, чтобы слово «отец» обрело для неё лицо. Джон Винчестер всегда был человеком, который появлялся ненадолго, приносил в дом запах дороги, говорил с матерью на кухне вполголоса, а потом снова исчезал, оставляя после себя тишину и деньги, аккуратно засунутые в старую банку из-под кофе. В последний свой визит, который был почти год назад, Джон привез ребенку плюшевую игрушку - того самого тряпичного кролика, за которого сейчас так отчаянно держится малышка. Теперь уходить ему было некуда. Джон подошёл ближе. Медленно. Осторожнее, чем обычно подходил к чему бы то ни было живому. — Энни, — сказал он. Голос у него был низкий, хрипловатый, непривычно тихий. Она замерла. Но не ответила. Джон присел перед ней на корточки, и в наступившей тишине его голос прозвучал почти оглушительно. — Меня зовут Джон, — сказал он после короткой паузы. — Я… Он запнулся. На миг. Слова, которые так легко давались ему в других обстоятельствах, здесь вдруг стали тяжёлыми и неудобными. — Я твой отец. Энни моргнула. Слово ничего ей не дало. Отец был звуком из взрослых разговоров. Не человеком. Не кем-то, кто приходил по утрам, поправлял одеяло и сажал её к себе на колени. Не тем, кто вытирал ей лицо после какао или смеялся, когда она надевала мамины туфли и неуклюжей гусиной походкой прохаживалась в них по гостинной. Отец для неё был чужим мужчиной в тёмной куртке, который говорил с ней так, будто сам не был уверен, должен ли вообще говорить. — Где мама? — спросила Энни. И только тогда Джон отвёл взгляд. В комнате будто похолодало ещё сильнее. Он не ответил сразу. Джон прокручивал в голове все возможные варианты того, как объяснить маленькому трехлетнему ребенку, что такое смерть. И почему её мама больше никогда не проснется. Энни продолжала смотреть на него, ожидая, что сейчас всё станет понятным и правильным, потому что взрослые обычно знают, как объяснять детям мир. Но Джон не умел объяснять. Никогда не умел. Особенно то, в чём сам не мог выдержать правду. — Энни, — произнёс он наконец, и её имя в его голосе прозвучало глухо, будто он уже заранее проиграл этой сцене. — Твоя мама… Он снова замолчал. Маленькая девочка на ковре сидела так тихо, внимательно разглядывая его карие глаза. Она ждала ответа на свой вопрос. Джону вдруг стало тяжело дышать. — Её больше нет. Энни не поняла. Это было видно сразу. Она просто смотрела на него тёмными, ещё слишком детскими глазами и ждала продолжения, как будто после этих слов должно было идти что-то нормальное, что-то, что можно ухватить руками. — Нет где? — спросила она. У Джона сжалась челюсть. Кто-то из взрослых в дальнем углу комнаты всхлипнул и быстро закрыл рот ладонью. — Она умерла, — сказал он. И комната как будто окончательно лишилась воздуха. Энни моргнула. Потом ещё раз. Слово было знакомым. Она слышала его раньше — в телевизоре, в сказках, в чужих разговорах, где оно всегда относилось к кому-то далёкому и неважному. К старым людям. К собакам соседей. К кому угодно, только не к тому, чьи руки пахли мылом и какао. — Нет, — сказала Энни. Очень тихо. Джон молчал. — Нет, — повторила она уже громче и резко поднялась на ноги, бросилась к двери спальни. Ей всего лишь нужно зайти в комнату, где ее ждет мама. Тогда взрослые поймут, что они ошиблись. Мама просто крепко спала, а сейчас проснулась и готова к новому дню: они позавтракают манной кашей, пойдут в парк кормить голубей, затем вернутся домой и маленькая Энни уснет в любящих объятиях. Но какая-то женщина перехватила её раньше. Энни закричала — тонко, страшно, срываясь всем маленьким телом. Не истерически даже, а так, как кричат дети, у которых прямо сейчас отнимают весь мир. — Нет! Мама! Мамочка! Она вырывалась, плакала, била ногами воздух, а Джон стоял и смотрел, как чужая женщина пытается удержать его дочь — девочку, которую он почти не знал и которую сейчас не мог даже подойти утешить. Потому что утешать было нечем.Потому что всё уже случилось. Потому что он снова опоздал. Энни заснула только к вечеру. Не потому, что успокоилась — просто вымоталась до предела. Слёзы кончились раньше, чем боль. Она лежала на старом диване, вцепившись в кролика, и дышала рвано даже во сне, будто каждую минуту могла снова проснуться и вспомнить. Д жон стоял на кухне, уперевшись ладонями в стол. Перед ним лежали какие-то бумаги. Чужой почерк. Подписи. Формальности. Всё то, что нужно живым после смерти. — Ты уверен? — тихо спросила женщина, которая весь день помогала с телом, с документами, с ребёнком. — Может, ей лучше остаться с нами… — Нет, — оборвал Джон. Ответ прозвучал слишком быстро.Слишком жёстко. Будто если замедлиться хоть на секунду, то можно будет услышать, как внутри поднимается что-то совсем другое — не уверенность, а страх. Женщина посмотрела на него внимательно. — Она маленькая. — Я вижу. — Ей нужен дом и забота. На этом слове что-то странное мелькнуло у него в лице. Почти злость. Почти усталость. Почти смех, слишком мёртвый, чтобы стать звуком. Дом. У него не было дома с той ночи, когда на потолке детской горела его жена. И всё же через час он взял Энни на руки и вынес из квартиры. Она проснулась уже у машины. Сначала не поняла, где находится. Только моргала сонными глазами, пока холодный вечер кусал щёки. Потом увидела парковку, открытую дверь Импалы, чужое небо, мужчину, который держал её слишком неловко, и сразу всё вспомнила. — Нет, — прошептала она, задыхаясь. — Нет, я домой хочу. Джон сжал её крепче. — Энни. — Я домой хочу! — крикнула она, и голос сорвался на плач. — К маме! Я к маме хочу! Он поставил её у задней двери машины и попытался пристегнуть, но она выгнулась, вцепилась пальцами в его рукав, потом в сиденье, потом снова в него — не за помощью, а от отчаяния. — Нет! Нет! Нет! Отпусти меня! — Энни, перестань. Он сказал это слишком резко, и она замерла на полувсхлипе — не от послушания, а от испуга. Маленькое лицо побледнело ещё сильнее. Губы дрожали. Джон увидел это. И возненавидел себя ещё на одну невозможную, бесполезную долю. Он шумно выдохнул, провёл ладонью по лицу и уже тише сказал: — Сядь в машину. Энни смотрела на него огромными мокрыми глазами. — Я хочу к маме, — повторила она глухо. И тогда он произнёс то, что потом ещё много лет будет звучать в ней как приговор: — Больше нет мамы, к которой ты можешь вернуться. Едва слова вышли, Джон понял, что это жестоко.Что так нельзя говорить трёхлетнему ребёнку. Что нормальные люди находят другие слова. Но было поздно. Энни молча забралась на сиденье. Сама. Очень тихо. Как будто прямо на глазах стала меньше. Он закрыл дверь.Обошёл машину. Сел за руль. Некоторое время просто держался за него, не заводя мотор. На заднем сиденье слышалось её сбитое дыхание. Потом — всхлип. Затем ещё один. И тишина. Он завёл двигатель. Импала тронулась с места. И вместе с ней Энни уезжала от всего, что было для нее жизнью. Она не спала почти всю дорогу. Иногда затихала.Иногда начинала тихо плакать снова. Один раз попросила воды. Он дал ей бутылку, и её маленькие пальцы дрожали так сильно, что половина пролилась ей на кофту. Он выругался сквозь зубы, слишком устало, чтобы смягчить тон, и она сжалась так, будто он на неё замахнулся. После этого просить больше ничего не стала. Ночь сгущалась за окнами. Дорога стелилась вперёд бесконечной чёрной лентой. Радио играло что-то старое, совсем тихо, только чтобы заполнить оглушительную тишину. Ближе к полуночи она всё-таки уснула, завалившись щекой на сиденье. Одной рукой по-прежнему держала кролика. Второй сжимала край своей кофты. Даже во сне еёлицо оставалось заплаканным и напряжённым. Джон бросил на неё взгляд через зеркало. И впервые за весь день позволил себе подумать то, от чего старательно отворачивался с утра. Он понятия не имел, что делать с маленькой девочкой. С сыновьями было проще — даже когда было тяжело. Их жизнь давно свелась к переездам, выживанию, охоте, дисциплине. Он знал, как заставить мальчишек собраться. Как научить стрелять. Как приказать молчать. Как велеть ждать в машине. Как их воспитывать. Но это… Это был ребёнок, у которого ещё вчера была мать, дом и колыбельная на ночь. Ребёнок, который не должен был сидеть на заднем сидении его машины, сжимая тряпичного кролика так, будто от этого зависит жизнь. Он снова посмотрел на дорогу. И не заметил, как сильнее сжал руль. Да так, что костяшки побелели. К мотелю они подъехали под утро. Вывеска мигала красным и синим. Дождь только что прошёл, и асфальт блестел в свете фар. За дверью номера горел тусклый свет. Джон заглушил двигатель и долго не выходил. Энни спала. Ему почти не хотелось будить её. Не из нежности — Джон Винчестер уже много лет как забыл, что значит быть нежным, — а потому что как только она проснётся, всё начнётся снова: вопросы, слёзы, страх, чужие лица. Новая жизнь, которую она не выбирала. Но медлить было бессмысленно. Он вышел, обошёл машину и открыл заднюю дверь. — Энни. Она не шевельнулась. — Просыпайся. Её веки дрогнули. Несколько секунд она просто смотрела на него сквозь сон, не понимая, где находится. Потом увидела машину, парковку, мигающую вывеску — и ужас вернулся в лицо сразу, целиком. — Нет, — выдохнула она, вжимаясь в сиденье. — Нет. — Пойдём. — Я не хочу. — Энни. — Я домой хочу. Верни меня к маме, — повторила она, и в голосе уже не осталось крика, только поломанная усталость. Он протянул к ней руки, и она вся напряглась. Вот это было хуже всего: не плач, не слова, а то, как она уже инстинктивно ждала от него чего-то плохого. Джон взял её на руки. Она не закричала.Просто зажмурилась и вцепилась в свою курточку так сильно, что побелели пальцы. Он донёс её до двери номера и вошёл. Внутри были Дин и Сэм. Сэм сидел на кровати с книгой, но тут же поднял голову. Дин возился у стола с бумажным пакетом из дешёвой закусочной, обернулся — и замер. Оба мальчика уставились на девочку у Джона на руках. Маленькая. Заплаканная. В мятой пижаме и легкой куртке. С потрепанным кроликом в руках. С лицом, на котором всё ещё жила потеря, слишком большая для трёхлетнего ребёнка. Джон поставил её на пол. — Это Энни, — сказал он. — Она останется с нами. Так просто. Как будто этим можно было объяснить всё. Сэм первым нахмурился. — Кто? — Сэм, — предупреждающе произнёс Джон. Но вопрос уже повис в воздухе. Дин смотрел не на Джона. На Энни. Она стояла у двери так, словно если не шевелиться, то, может быть, ей удастся слиться с невзрачными обоями на стене номера и тогда, никто не заметит, что она здесь. Щёки стягивало от засохших дорожек слёз, волосы растрёпаны, кофта съехала с одного плеча. Она выглядела такой потерянной, что у Дина внутри что-то защемило. — Привет, — сказал он первым. Голос у него прозвучал намного мягче, чем обычно. Энни не ответила. Только ещё крепче вжалась в стену, прижимая к груди игрушку. — Я Дин, — продолжил он осторожно. — А это мой брат Сэм. Сэм, всё ещё сидя на кровати, помахал рукой в неловком полуприветствии. — Привет. Энни растеряно переводила взгляд с одного на другого. Джон стянул с нее куртку. — Дин, дай ей поесть. Сэм, застели ей постель. Сэм открыл рот, явно собираясь спросить что-то ещё, но одного взгляда на Джона хватило, чтобы тот передумал. Дин кивнул. Подошёл к пакету. Покопался в нём. Вытащил из него заветренную картошку и присел перед Энни на корточки. — Смотри, — сказал он. — У меня тут картошка фри. Будешь? Она не двинулась. Дин протянул ей бумажный пакет чуть ближе. — Ты, наверное, голодная. Энни медленно подняла глаза на него. Не на картошку. На лицо. И в этом взгляде было что-то такое взрослое и потерянное, что Дин вдруг почувствовал себя ещё старше, чем был. Наконец она осторожно взяла один кусочек. Просто один. Как будто проверяла, можно ли принимать что-то из его рук. Дин выдохнул почти незаметно. — Вот, — сказал он тихо. — Уже лучше. Сэм тем временем растерянно перестилал кровать, время от времени посматривая на Энни, на Джона, снова на Энни. Он ещё не понимал до конца, что происходит, но уже чувствовал, что произошло что-то большое и плохое — такое, после чего ничего не вернётся назад. Всю ночь в номере стояла особенная тишина. Не обычная, мотельная. Не та, где можно заснуть под телевизор, капающий кран и шум машин на трассе. А тишина после катастрофы. Энни лежала на краю кровати все в той же, уже порядком грязной, пижаме, не отпуская кролика. Спиной к комнате. Спиной ко всем. Маленькая, неподвижная, напряжённая до кончиков маленьких пальчиков. Сэм уснул быстро — или сделал вид. Джон сидел за столом с раскрытым блокнотом, но уже давно ничего не писал. Его голова была полна размышлений о сегодняшнем дне, о том, что будет завтра. О том, как теперь кроме заботы о двух пацанах на его плечи легла ответственность еще и за девочку. Дин ворочался на своей кровати, потом тихо слез и подошёл к Энни. — Эй, — шепнул он. Она не ответила. — Ты не спишь, я вижу. Несколько секунд ничего не происходило. Потом он услышал тихий, сломанный шёпот: — Я хочу к маме. У Дина перехватило дыхание. Ему было двенадцать. Он не должен был знать, что отвечать на такое. Не должен был вообще слышать это посреди ночи в номере дешёвого мотеля, рядом с отцом, который молчит так, будто это тоже способ что-то исправить. Дин сел на край её кровати очень осторожно. — Я знаю, — сказал он. Не «всё будет хорошо». Не «не плачь». Не ложь. Только это. И, наверное, именно в тот момент для Энни всё и решилось. Не сразу. Не осознанно. Но где-то глубоко внутри. Потому что один человек вырвал ее из привычного и понятного мира и привёз её в чужую жизнь.А другой первым дал понять, что в этой жизни рядом с ней хотя бы кто-то будет. Она ничего не ответила. Только свернулась калачиком ещё сильнее. Дин посидел рядом ещё немного, потом очень осторожно натянул на неё одеяло повыше. И в темноте, прежде чем вернуться на свою кровать, совсем тихо сказал: — Я здесь. Энни не могла в тот момент этого понять. Не тогда. Не в свои три. Не после такого дня. Но Дин ей не соврал.