Глава 1. Coemptio / Покупка

15 марта, 22:47 Игорный дом «Абраксас», Лондон Рон Уизли смотрел на пустую чашу весов и не верил своим глазам. Ещё час назад у него было двести галлеонов. Потом он их проиграл. Потом поставил палочку — под честное слово, потому что Малфой принимал и не такие ставки. Проиграл. Поставил фамильные часы с гравировкой «Артуру Уизли от верной жены Молли» — Малфой скривился, но принял. Проиграл. Рон сидел, вцепившись в край стола, и чувствовал, как внутри всё сжимается от отчаяния. Двенадцать лет брака. И вот уже лет пять как Гермиона терпела его слабости, его вспышки гнева, его вечные проигрыши. Он помнил, как она впервые узнала о его долгах — глаза её тогда потускнели, но она ничего не сказала. Просто молча заплатила. Потом ещё раз. И ещё. А он клялся, что это в последний раз. Сколько раз он так клялся? Рон сбился со счёта. Дома ждали Гермиона и дети. Роуз, которой уже восемь, — умная, вся в мать, с такими же карими глазами и постоянно с книжкой в руках. Она смотрела на него иногда с таким разочарованием, что у Рона сердце кровью обливалось. И Скорпиус — трёхлетний светловолосый мальчуган, который тянулся к нему с доверчивой улыбкой и звал «папой». Рон любил их. Правда любил. Но любовь почему-то никогда не останавливала его перед очередной игрой. — У тебя больше ничего нет, Уизли, — лениво протянул Драко Малфой, откидываясь на спинку кресла. Кресло из лавового дерева с серебряной инкрустацией и зелёной бархатной обивкой смотрелось так же надменно, как и его хозяин. — Твой кредит исчерпан. Рон ненавидел этот голос. Ненавидел эту холёную рожу, этот идеальный пробор, этот запах дорогого одеколона, от которого у нормальных людей должна болеть голова. Но Малфой был здесь хозяином. Его игорный дом «Абраксас» считался самым элитным в Лондоне. Здесь играли на такие суммы, о которых Рон даже мечтать не мог. Сюда пускали только по личным приглашениям. И только Малфой мог позволить себе принимать ставки «под честное слово» — потому что с ним никто не рисковал не заплатить. — Ещё одна партия, — прохрипел Рон. — Я отыграюсь. — Чем? — Малфой поднял бровь. — Свободных денег у тебя нет. Недвижимости нет. Артефактов, кроме этих уродливых часов, нет. Чем ты собираешься платить? Рон молчал. В голове стучало. Долги перед Пожирателями смерти (бывшими, но от этого не менее опасными), перед букмекерами из Косого переулка, перед какими-то тёмными личностями, чьи имена он боялся произносить вслух. Если он не расплатится сегодня, завтра его найдут в канаве с перерезанным горлом. Или хуже — проклятым так, что собственные дети не узнают. Он вспомнил, как вчера Гермиона смотрела на него, когда он пришёл под утро. Не спросила, где он был. Просто отвела глаза и ушла на кухню готовить завтрак детям. Она перестала спрашивать уже давно. Перестала закатывать истерики, плакать, умолять. Просто жила рядом, как чужая. Рон отогнал эту мысль. Не время. Сейчас главное — отыграться. Малфой внимательно следил за игрой эмоций на его лице. В углу зала тихо играла музыка, кто-то смеялся за соседним столиком, но здесь, в этом маленьком пространстве, время будто замерло. Драко молчал, давая Рону возможность прочувствовать всю глубину его положения. — Знаешь, — вдруг сказал Малфой, подаваясь вперёд и понижая голос до почти доверительного шёпота, — есть одна вещь, которая у тебя ещё осталась. Формально. — Что? — Рон вскинул голову, цепляясь за соломинку. — Твой брак. Рон замер. — По римскому праву, которое до сих пор является основой магического законодательства, жена считается имуществом мужа, — продолжил Малфой, и в его глазах мелькнул странный огонёк. — Существует древняя форма брака — coemptio. Фиктивная покупка жены мужем у её отца. Но никто не мешает провернуть это в обратную сторону. Ты продаёшь мне свои права мужа. — Ты охренел? — Рон вскочил, опрокидывая стул. Малфой даже не моргнул. Он смотрел на Рона снизу вверх с лёгкой, понимающей улыбкой. — Сядь, Уизли. Не позорься. — Он подождал, пока Рон, тяжело дыша, опустится обратно. — Я не забираю твою жену. Я просто даю тебе шанс. Последний шанс. Ты ставишь права — я ставлю против твоего долга. Если выигрываешь — ты свободен, все долги прощены, вещи возвращаются. Если проигрываешь... — он развёл руками. — Но ты не проиграешь. Рон вскинул голову. — Почему ты так уверен? — Потому что я вижу, — Малфой подался ещё ближе, и теперь между ними было не больше фута. — У тебя глаза горят, Уизли. Ты на взводе. Такое состояние бывает перед большой удачей. Я в этом бизнесе давно и научился читать людей. Сегодня — твой день. Я чую это. — Он откинулся обратно, но взгляд не отпускал. — Ты проигрывал всю ночь, да. Но это была разминка. Сейчас — главный бой. И ты его выиграешь. Я знаю. Рон смотрел на него, и внутри поднималась странная, пьянящая уверенность. Малфой прав. Он всегда был засранцем, но в играх разбирался. Если он говорит, что сегодня удача на стороне Рона... значит, так и есть. — А если я проиграю? — спросил Рон, но вопрос прозвучал вяло, потому что в глубине души он уже не верил в проигрыш. — Если проиграешь, — Малфой усмехнулся, — тогда, конечно, консумация и всё такое. Но, Уизли, посмотри на меня. — Он развёл руками, демонстрируя себя. — Я похож на человека, который мечтает о Грейнджер? Она же гриффиндорская заучка, которая меня всю жизнь ненавидит. Мне просто интересно будет подержать её на крючке пару месяцев, понаблюдать, как она бесится. А ты тем временем соберёшь деньги, выкупишь контракт обратно — и все дела. — Он щёлкнул пальцами. — Но до этого не дойдёт. Потому что ты выиграешь. Рон молчал, переваривая. — Представь, — продолжал Малфой вкрадчиво, — ты возвращаешься домой. Долгов нет. Палочка в кармане. Часы на руке. Гермиона смотрит на тебя с облегчением. Роуз бросается на шею. Скорпиус лепечет «папа пришёл». Ты герой, Уизли. Спаситель семьи. И всё это — через одну партию. Одну-единственную партию. Перед глазами Рона всплыла картина: он входит в дом, а Гермиона улыбается — по-настоящему, как раньше, когда они только поженились. Она подходит, обнимает, шепчет: «Я знала, что ты справишься». Роуз висит на шее. Скорпиус тянет ручки. Это стоило того. Ради этого стоило рискнуть. — Я чувствую, что сегодня мой день, — выдохнул Рон. — Конечно, твой, — легко согласился Малфой. — Иди, Уизли. Забери своё. — Одна партия, — твёрдо сказал Рон. — Я ставлю права на Гермиону. Ты ставишь мой долг, палочку и часы. — Идёт. — Малфой щёлкнул пальцами, и перед Роном материализовался пергамент. — Подписывай кровью. Рон пробежал глазами текст. «Coemptio... передача прав paterfamilias... матримониальные узы... консумация в течение 24 часов...» Он мало что понял. Магическое право он в школе прогуливал, предпочитая проводить время на поле для квиддича. Но сейчас это не имело значения. Главное — подписать и начать игру. — Консумация? — переспросил он, на всякий случай. — Формальность, — отмахнулся Малфой. — Но ты же выиграешь, забыл? — Он улыбнулся своей холодной улыбкой. — Так что можешь не волноваться. Рон кивнул и прижал палец к пергаменту. Кровь вспыхнула золотом. Пергамент свернулся и исчез. — Отлично, — Малфой жестом указал на стол. — Твоя сдача. Карты легли на зелёное сукно. Рон смотрел на них и чувствовал, как адреналин разгоняет кровь. Он выиграет. Он знал это. Он проиграл через семь минут. — Этого не может быть, — прошептал он, глядя на пустой стол. — Ты... ты говорил, что я выиграю! — Я говорил, что у тебя есть шанс, — поправил Малфой, поднимаясь. — Шанс был. Ты им не воспользовался. Такое бывает. — Но ты сказал, что сегодня мой день! — Рон вскочил, опрокидывая стул. — Ты врал?! — Я ошибся, — пожал плечами Малфой. — С кем не бывает? — Он поправил манжеты, глядя на Рона с ледяным спокойствием. — Контракт подписан, Уизли. В течение следующих 24 часов консумация. Передавай жене мои наилучшие пожелания. Скажи, что я жду её с распростёртыми объятиями. — Он усмехнулся. — И, кстати, спасибо за игру. Давно я так не веселился. Он щёлкнул пальцами и исчез в зелёной вспышке, оставив Рона одного. Рон стоял посреди зала, сжимая кулаки, и чувствовал, как рушится его жизнь. Дома, в постели, спала его жена. Его дочь видела десятый сон. Его сын сжимал в руках плюшевого дракона. А он только что проиграл их всех. Тем же вечером у Уизли: Нора, вечер 15 марта Молли Уизли узнала новость первой. В камине вспыхнуло зелёное пламя, и оттуда вывалился Рон — растрёпанный, пьяный, с безумными глазами. Он влетел в гостиную, чуть не сбив кочергу, и рухнул в кресло, закрыв лицо руками. — Мам... я влип. Молли, помешивавшая суп на плите, замерла с половником в руке. — Что на этот раз, Рональд? Долги? Игра? — Она повернулась, и её лицо не предвещало ничего хорошего. — Опять проиграл всю зарплату? — Хуже, мам. Артур выглянул из мастерской, где возился с очередным магловским прибором. — Что случилось, сынок? Рон поднял на них красные, опухшие глаза. — Я проиграл Гермиону. Тишина. Молли уронила половник. Артур застыл с паяльником в руке. — Ты... что ты сделал? — переспросила Молли голосом, от которого у любого нормального человека кровь стыла в жилах. — Проиграл. Малфою. В карты. Поставил права мужа... и проиграл. — Рон сглотнул. — Это называется coemptio. Древнее римское право. Теперь она формально его жена. — ТЫ ПРОИГРАЛ ЖЕНУ В КАРТЫ?! Гнев Молли был страшен. Кухонная утварь взлетела в воздух, половник ударил Рона по лбу, следом полетела скалка. — Мама, мама, я не хотел! Я думал, что выиграю! — Рон прикрывался руками, уворачиваясь от летящей посуды. — Не хотел он! — Молли схватила сковороду. — Я тебе покажу «не хотел»! Двенадцать лет брака, двое детей, и ты проиграл её в карты! Артур, держи меня, а то я убью собственного сына! Артур и не думал держать. Он стоял, глядя на Рона с таким разочарованием, что это было хуже любой сковороды. — Как ты мог, Рон? — тихо спросил он. — Гермиона — не вещь. Она мать твоих детей. Она... — Я знаю, пап! — Рон всхлипнул. — Я дурак. Я идиот. Я всё исправлю! — ЧЕМ? — заорала Молли. — Чем ты исправишь, Рональд? У тебя нет ни галлеона, ни мозгов, ни совести! В камине снова вспыхнуло пламя, и в комнату шагнули Джинни и Гарри. Джинни была бледна, Гарри — мрачнее тучи. — Мы уже слышали, — сказала Джинни, глядя на брата с холодным презрением. — Весь Косой переулок гудит. Рон Уизли проиграл Гермиону Грейнджер в карты. Поздравляю, братец, ты побил все рекорды идиотизма. — Джинни... — Нет, ты молчи! — Джинни шагнула к нему и в её глазах горел огонь. — Гермиона — моя лучшая подруга. Она нянчила наших детей. Она была тебе женой двенадцать лет. А ты... ты... — Джинни, — Гарри положил руку ей на плечо, останавливая. — Рон, скажи мне как друг... ты вообще понимаешь, что наделал? Рон поднял на него глаза. Гарри смотрел без гнева — с той усталой печалью, которая появляется, когда лучший друг в очередной раз облажается по-крупному. — Я думал, что это формальность, — прошептал Рон. — Малфой сказал, что это шутка, что никто не будет... — И ты поверил Малфою? — Джордж материализовался из камина, отряхивая золу с мантии. — Малфою? Человеку, который ненавидит нашу семью всю жизнь? Ты поверил ему на слово? Где твоя голова, Рон? — Я был пьян... — Ты всегда пьян, — отрезал Джордж. — Или играешь. Или и то, и другое сразу. Мы все закрывали глаза, потому что ты наш брат. А теперь из-за твоей слабости пострадала Гермиона. И дети. — Дети останутся с ней? — вдруг спросил Артур. Рон замялся. — Ну... по римскому праву дети принадлежат отцу семейства. Теперь это Малфой. Но я думаю, он не будет... — Ты ДУМАЕШЬ? — хором заорали Молли, Джинни и Джордж. — ВОН! — Молли указала на камин дрожащей рукой. — Вон из моего дома, Рональд Уизли! Пока я не прибила тебя этой сковородой! И не смей возвращаться, пока не исправишь то, что натворил! — Мама... — ВОН!!! Рон испарился в камине быстрее, чем когда-либо в жизни. Молли рухнула в кресло и разрыдалась. — Моя девочка... Гермиона... как она теперь? Что с ней сделает этот Малфой? А дети? А Роуз? А Скорпиус? Артур обнял жену, сам едва сдерживая слёзы. — Мы что-нибудь придумаем, Молли. Обязательно придумаем. Джинни смотрела в огонь, и её лицо было каменным. — Если Малфой хоть пальцем тронет Гермиону, я убью его. Лично. И плевать на Азкабан. Гарри вздохнул и притянул жену к себе. — Мы разберёмся, Джин. Но сначала нужно узнать, что вообще происходит. Я поговорю с Малфоем. — С Малфоем? — Джордж фыркнул. — Удачи. Он тебя пошлёт так далеко, что мало не покажется. — Может быть, — Гарри пожал плечами. — Но я хотя бы попытаюсь. В камине погас зелёный огонь. В доме Уизли впервые за долгие годы воцарилась мёртвая тишина. 16 марта, 08:15 Дом Рона и Гермионы, Хогсмид Гермиона кормила детей завтраком, когда в камин влетела министерская сова. «Гермионе Джин Уизли. Явиться в Отдел магического правопорядка сегодня до 10:00 для урегулирования вопросов матримониального статуса. При себе иметь палочку. Неявка карается штрафом или конфискацией магии». — Что за чушь? — пробормотала она. Роуз, её восьмилетняя дочь, копошилась в тарелке с овсянкой. — Мам, а где папа? — Папа... — Гермиона осеклась. Рона не было всю ночь. Опять. — Папа на работе, наверное. Ешь давай. Скорпиус, трёхлетний светловолосый мальчуган — странный цвет волос для ребёнка рыжего отца и каштанововолосой матери, — требовательно протянул руки: — Мама, каша! — Сейчас, милый. Она машинально погладила его по голове, и в груди кольнуло знакомое чувство вины. Скорпиус родился с платиновым пушком на голове, который со временем потемнел до пепельно-русого, но в первый год соседки шушукались: «От кого же это? Не иначе магловский почтальон постарался». Рон ржал и говорил, что это у него бабушка со стороны отца была блондинкой. Гермиона молчала и молилась, чтобы никто не начал считать месяцы. В 08:45 она входила в атриум Министерства. В 08:52 её проводили в кабинет без номера, где за дубовым столом сидел Драко Малфой в идеально сидящей мантии и пил кофе из фарфоровой чашечки. — Грейнджер. — Он даже не поднял глаз. — Садись. — Что здесь происходит, Малфой? — она не сдвинулась с места. — Почему меня вызвали к тебе? — Ко мне? — он наконец оторвался от кофе и поднял на неё взгляд. — Ошибаешься. Это не мой кабинет. Я сам здесь по вызову. — Он кивнул на кресло напротив. — Сядь. Ты свет загораживаешь. Гермиона села, кипя от негодования. Она ненавидела Малфоя. Ненавидела этой ровной, спокойной, взрослой ненавистью, которая осталась со школьных лет. Он был высокомерным хорьком тогда, остался им и сейчас. Их пути иногда пересекались на благотворительных вечерах, и каждый раз Гермиона ловила себя на желании проклясть его. Она ни разу не поддалась, разумеется. Но желание было. Дверь открылась, и вошёл сухонький старичок в мантии невероятной древности. Гермиона узнала его. Эзра Пинк, глава Отдела древних магических установлений, живая реликвия, помнящая ещё самого Брута. — Миссис Уизли, мистер Малфой, — прошамкал он. — Благодарю за явку. У нас чрезвычайное происшествие. Он взмахнул палочкой, и в воздухе материализовался пергамент. Тот самый. Гермиона читала, и мир вокруг неё рушился. «Coemptio... передача прав... Драко Люциус Малфой приобретает статус paterfamilias в отношении... Гермиона Джин Уизли... Консумация в течение 24 часов с момента подписания...» — Что... — голос сел. — Что это такое? — Ваш муж, — любезно пояснил Пинк, — мистер Рональд Билиус Уизли, прошлой ночью заключил сделку. Он поставил на кон свои права мужа и проиграл. Это законно. Это древний обычай, уходящий корнями в римское право. До сих пор имеет силу. — Я не вещь! — Гермиона вскочила. — Я не имущество, которое можно продавать! — Магический закон, миссис Уизли, — Пинк развёл руками, — основывается на римском праве, где женщина действительно считалась имуществом отца, а затем мужа. Реформаторские движения Нового времени изменили многое, но древние контракты, заключённые добровольно и скреплённые кровью, остаются нерушимыми. Ваш муж продал вас. Мистер Малфой купил. — он повернулся к Драко. — Мистер Малфой, вы подтверждаете намерение вступить во владение? Драко допил кофе, поставил чашку и только потом посмотрел на Гермиону. Взгляд был абсолютно пустым. — Подтверждаю. — Вы отдаёте себе отчёт, что консумация обязательна? — Я в курсе норм римского права, — сухо ответил Драко. — Тогда, — Пинк поднялся, — через час в Зале древних церемоний. Миссис Уизли, у вас есть право на адвоката, но я вынужден предупредить: за два тысячелетия не было ни одного случая отмены coemptio. Это нерушимо, как кровный договор. 10:15 Зал древних церемоний Это была высокая комната без окон, освещённая факелами. В центре стоял алтарь — настоящий римский алтарь из тёмного мрамора. Вокруг собрались свидетели: пять пожилых волшебников в мантиях старинного покроя и маг с весами — либрипенс. Гермиона стояла, вцепившись в свою палочку так, что костяшки побелели. Она уже послала патронуса Рону с требованием немедленно явиться и всё объяснить, но ответа не было. Рон прятался. Рон трусил. Рон, как всегда, сбежал от ответственности. Вошёл Драко. Их взгляды встретились. Гермиона попыталась найти в его глазах хоть намёк на торжество — и не нашла. Он был спокоен, как удав. — Церемония манципации, — объявил Пинк. — Мистер Малфой, подтвердите свою часть. Драко подошёл к алтарю и положил на него мешочек с золотом — символическую плату. Либрипенс взвесил золото и кивнул. — Миссис Уизли, — Пинк повернулся к Гермионе, — римское право требует вашего согласия на брак. Без него сделка недействительна. Вы согласны стать женой Драко Малфоя? Гермиона открыла рот, чтобы сказать «Нет», и вдруг почувствовала, как что-то сжимает горло. Магия контракта. Она не могла произнести отказ. Это было как заклинание Империус, только тоньше — она осознавала, что может сказать «да», но слово «нет» застревало в горле. — Я... — прохрипела она. — Я... согласна. — Consensus достигнут, — удовлетворённо кивнул Пинк. — Поздравляю, мистер Малфой. Формальная часть завершена. Осталась консумация. Зал в вашем распоряжении. Свидетели начали расходиться. Либрипенс убрал весы. Факелы мигнули и стали гореть ярче. Гермиона стояла, не в силах пошевелиться. Магия контракта держала её на месте. Дверь закрылась. Они остались вдвоём. Тишина звенела в ушах. Гермиона стояла, вцепившись в свою палочку так, что костяшки побелели. Она смотрела на Драко, и внутри неё боролись ярость, унижение и ледяной ужас. Двенадцать лет брака с Роном. Двое детей. Бесконечные долги, которые она затыкала своими деньгами. Бессонные ночи в ожидании мужа, который проигрывал их жизнь по кусочкам. И вот теперь — финал. Её продали. Как вещь. Как старую метлу на распродаже. И самое чудовищное — продавец даже не присутствовал. Рон прятался где-то, наверняка уже нажирался огневиски в попытке забыть, что он натворил. Трус. Жалкий, ничтожный трус. — Ну, — голос Драко прозвучал неожиданно обыденно. — Приступим? Она дёрнулась, будто от пощёчины. Ярость вспыхнула с новой силой. — Ты... ты действительно собираешься это сделать? — выдохнула она. — Ты опустишься до такого? До насилия? До принуждения? Драко медленно обошёл алтарь, приближаясь к ней. Она отступила на шаг, но упёрлась спиной в холодную колонну. — Принуждения? — переспросил он, останавливаясь в полуметре. — Ты сама сказала «да». Я слышал. — Это магия контракта! — Голос её дрожал от негодования. — Ты прекрасно знаешь, что я не могла отказаться! Это какая-то средневековая дикость! Двадцать первый век, а женщину можно продать, как скотину, и закон это позволяет! Ты хоть понимаешь, как это унизительно?! — Понимаю, — ответил он тихо. — Лучше, чем ты думаешь. Она замерла. Что-то в его голосе было не так. Ни торжества, ни насмешки, ни привычного малфоевского превосходства. Только усталость. И странная, незнакомая теплота. — Я Малфой, — продолжил он, глядя ей прямо в глаза. — Мою семью тоже считали вещами. Темными, опасными, недостойными. Нас продавали и покупали политическими браками. Меня самого чуть не сосватали в детстве за какую-то французскую аристократку, которую я в глаза не видел. — Он усмехнулся горько. — Так что да, я знаю, что такое быть товаром. Гермиона смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Этот разговор развивался совсем не так, как она ожидала. — Но сейчас не об этом, — Драко шагнул ближе. — Сейчас о нас. — О нас? — переспросила она, и в голосе её мелькнуло недоумение. — Драко, что ты несёшь? Мы ненавидим друг друга. Всю жизнь. — Правда? — Он поднял бровь. — Ненавидим? Он стоял так близко, что она чувствовала запах его одеколона — сандал и что-то цитрусовое, тот самый запах, который преследовал её в самых тайных снах последние четыре года. Она должна была ненавидеть этот запах. Должна была ненавидеть его лицо, его глаза, его рот. Но не ненавидела. Никогда не ненавидела. — Не прикасайся ко мне, — прошептала она, но это прозвучало совсем не так, как хотелось. — Гермиона, — вдруг сказал он, и в голосе мелькнуло что-то, чего она никогда раньше не слышала при посторонних. — Хватит. Она замерла. — Хватит играть в ненависть, — продолжил он тихо. — Мы здесь одни. Магия контракта запрёт нас здесь до тех пор, пока консумация не свершится. Мы можем провести ближайшие сутки, препираясь и изображая врагов. А можем... — он сделал паузу, — перестать притворяться. Гермиона смотрела на него, и в голове у неё медленно, со скрипом, проворачивались шестерёнки. Сердце колотилось где-то в горле. — Что ты имеешь в виду? — спросила она, и голос дрогнул. Драко шагнул ближе. Ещё ближе. Теперь между ними было не больше ладони. Он поднял руку и осторожно, едва касаясь, убрал выбившуюся прядь волос с её лица. — Я имею в виду, — прошептал он, и в глазах его появилось то самое выражение, которое она видела только в темноте, только когда они были одни, только когда не нужно было прятаться, — что четыре года, Гермиона. Четыре года мы встречаемся тайно. Четыре года я люблю тебя. Четыре года ты шепчешь мне ночью, что любишь меня. И сейчас, когда судьба наконец-то дала нам шанс быть вместе, ты будешь стоять и смотреть на меня волком? У Гермионы перехватило дыхание. Четыре года. Треть её брака. Бесконечные встречи в Малфой-мэноре после того, как умерли его родители. Ночные смены в министерском кабинете, которые заканчивались на диване. Роскошные отели с шёлковыми простынями, куда она приезжала под предлогом «конференций». И один раз — Италия, поместье Забини, три дня солнца и свободы. Четыре года тайн, лжи, адреналина. Четыре года настоящей жизни, которую она прятала от всех. — Но... Рон... дети... — прошептала она, хотя мысли путались. — Он... он проиграл меня. Как это вообще возможно? В двадцать первом веке? Я не вещь, чёрт возьми! — Знаю, — Драко взял её лицо в ладони. — Это чудовищно. Это позор для магического мира. И завтра я подам в суд на Министерство за то, что они до сих пор позволяют такие законы. Но сегодня... сегодня я хочу сказать тебе кое-что другое. — Что? — Я рад, что он тебя проиграл. Она дёрнулась, но он не отпустил. — Я рад, — повторил он. — Не потому, что ты вещь. Не потому, что я тебя купил. А потому, что теперь ты свободна. От него. От этого брака, который тебя убивал. От лжи, которая тебя разъедала. Теперь ты можешь быть со мной открыто. Без страха. Без оглядки. — Драко... — Я знаю, что ты злишься. Имеешь право. Тебя унизили. Но посмотри на это с другой стороны: этот идиот сам отдал тебя мне. Своими руками. Теперь тебе не нужно с ним разводиться, не нужно делить имущество, не нужно воевать за опеку. Он просто... взял и подарил тебя. Гермиона фыркнула — не то смех, не то всхлип. — Подарил. Звучит ужасно. — Звучит. Но по факту — ты моя. По закону. По праву. И по своей воле, потому что ты только что сказала «да». — Он улыбнулся. — Я слышал. — Это магия контракта... — А может, не только? — Он посмотрел ей в глаза. — Скажи честно, Гермиона. Если бы не было контракта, если бы мы были здесь просто вдвоём, и ты могла бы уйти... ты бы ушла? Она молчала долгую минуту. Потом медленно покачала головой. — Нет, — прошептала она. — Не ушла бы. — Почему? — Потому что я устала, — выдохнула она. — Устала врать. Устала прятаться. Устала просыпаться рядом с человеком, которого не люблю, и думать о тебе. Устала быть несчастной. Драко кивнул, не отводя взгляда. — И ещё, — добавила она тихо, — меня бесит, что он посмел мной распоряжаться. Что он проиграл меня, как какую-то безделушку. Но если выбирать между тем, чтобы остаться с ним, и тем, чтобы быть здесь... с тобой... — Она подняла руку и коснулась его щеки. — Я выбираю тебя. Всегда выбирала. — Даже несмотря на то, как это случилось? — Особенно из-за этого. — Она усмехнулась горько. — Знаешь, в этом есть какая-то чудовищная справедливость. Он проигрывал меня годами — своим равнодушием, своей игрой, своей слабостью. А теперь проиграл по-настоящему. Сам. Своими руками. И даже не подозревает, что я уже давно не его. Драко притянул её ближе. — Ты никогда не была его, — прошептал он. — С первой нашей ночи в Мэноре ты была моей. Просто никто не знал. — А теперь узнают. — Теперь узнают. — Он поцеловал её в лоб. — И плевать на сплетни. Плевать на скандалы. Ты моя жена. — По римскому праву, — усмехнулась она. — По римскому праву, по магическому, по человеческому. — Он отстранился, глядя в глаза. — Ты согласна? Гермиона смотрела на него. На человека, ради которого разрушила свою жизнь. На мужчину, который ждал её четыре года, ни разу не упрекнув, не потребовав, не сломав. — Согласна, — выдохнула она. — Но если ты сейчас не поцелуешь меня, я прокляну всё твоё фамильное древо. Он усмехнулся и наклонился к её губам. Она поцеловала его первой. Жадно, требовательно, сбрасывая четыре года напряжения и страха. Он ответил тем же — руки скользнули по спине, прижимая к себе, стирая последние миллиметры расстояния. Это было так непохоже на Гермиону — всегда сдержанную, всегда контролирующую себя, всегда просчитывающую последствия. Но последствия уже наступили. Контроль закончился. Сдержанность осталась в той жизни, где она была женой Рона Уизли. Сейчас она была просто женщиной. Женщиной, которая четыре года любила этого мужчину тайно, и которая наконец-то могла любить его открыто. Губы Драко ответили мгновенно —требовательно, но с той бережностью, которая появляется только после долгих лет изучения друг друга. Он знал, как она любит целоваться: чуть склонив голову вправо, с легким прикусыванием нижней губы ровно в тот момент, когда дыхание начинает сбиваться. Она знала, как он реагирует, когда она проводит пальцами по его затылку — сразу выдыхает, расслабляется, позволяет себе быть уязвимым. Четыре года. Четыре года тайных встреч, украденных часов, бесконечных сообщений, стертых сразу после прочтения. — Я думал, этот день никогда не наступит, — выдохнул Драко ей в губы, отрываясь на секунду, чтобы посмотреть в глаза. — Я тоже, — ответила она. Его руки уже расстегивали её мантию — быстро, ловко, привычно. Молнию на платье, крючки на корсете (она специально надела красивый сегодня утром, ещё не зная, чем закончится день, но надеясь). Он справлялся с женской одеждой лучше, чем она сама — результат долгой практики в её кабинете на третьем этаже Министерства, где каждая минута была на счету. — Помнишь нашу первую ночь? — спросила она, запрокидывая голову, подставляя шею его губам, и он выдохнул в ответ, уже зная, куда целовать, чтобы она задыхалась от удовольствия. — Помню. Ты дрожала так, что я боялся тебя сломать. — Я дрожала не от страха. Я дрожала от того, как сильно тебя хотела. Он усмехнулся — тем самым низким смехом, от которого у неё подкашивались колени. — А сейчас? — Сейчас я хочу тебя ещё сильнее. Она стянула с него мантию, потом рубашку, проводя ладонями по знакомой коже. Шрам от Сектумсемпры на левой стороне груди — она целовала его сотни раз. Родинка под ключицей — она касалась её губами каждый раз, прощаясь. Тонкая полоска волос, уходящая вниз от пупка — она обожала водить по ней пальцами, когда они лежали в темноте и говорили о будущем, которого у них не было. Теперь оно есть. — Ты даже не представляешь, — прошептал Драко, укладывая её на алтарь (мрамор оказался тёплым — магия зала поддерживала температуру тела), — как часто я представлял тебя здесь. В этом зале. На этом камне. — И что я делала? — Много чего. — Он навис над ней, опираясь на локти. — Но в основном то, что я собираюсь сделать сейчас. Он вошёл в неё медленно — так медленно, что она задохнулась от ощущения полноты. Четыре года, а каждый раз как в первый. Нет, не как в первый. В первый было неловко, торопливо, страшно. Сейчас было правильно. Идеально. Так, как бывает только тогда, когда два тела знают друг друга лучше, чем самих себя. — Драко... — выдохнула она, выгибаясь ему навстречу. — Я здесь, — ответил он, двигаясь в ней с той ритмичностью, которая рождается только из долгой практики. — Я всегда здесь. Она обвила ногами его талию, притягивая ближе, глубже. Ей нравилось чувствовать его вес, его тепло, его дыхание на своей шее. Ей нравилось, как он шепчет её имя — не "Грейнджер", не "Гермиона", а "Миона" — так, как называл только в самые интимные моменты. — Сильнее, — попросила она. — Не бойся. — Я никогда тебя не боюсь, — ответил он, ускоряясь. Алтарь под ними начал светиться — магия консумации вступала в силу. Древние руны, вырезанные по краям камня, загорались золотом, отмечая завершение ритуала. Но они не замечали. Им было всё равно на магию, на ритуалы, на древнее право. Был только он. Только она. Только это движение, этот ритм, этот жар. — Я люблю тебя, — выдохнула она, когда волна накрыла её. — Четыре года люблю. И буду любить всегда. — Я знаю, — ответил он, догоняя её на пике. — Я тоже. Они лежали на древнем алтаре, среди догорающих рун, и не могли отдышаться. Мантия Драко служила одеялом, её платье — подушкой. За стенами зала гудело Министерство, где-то ждал Рон, где-то плакала Роуз, где-то не подозревал о своём происхождении Скорпиус. Но здесь, в этом маленьком пространстве, были только они. — У нас получится? — спросила Гермиона, глядя в потолок. — Обязательно, — ответил Драко, целуя её в висок. — У нас просто нет выбора. — Это хорошо или плохо? — Это судьба. — Он повернул её лицо к себе. — Ты веришь в судьбу, Гермиона? — Раньше нет. — Она улыбнулась. — Теперь да. Он поцеловал её снова — легко, нежно, обещающе. А за стенами зала Рон Уизли только что вошёл в атриум Министерства, понятия не имея, что его брак закончился навсегда. Флэшбек: Первая ночь (четыре года назад) Министерство магии, Отдел редких книг и рукописей Зимний вечер, около полуночи Гермиона пришла сюда, чтобы спрятаться. Библиотека Министерства была её убежищем последние полгода. Огромный зал с тысячами книг, куда посторонние практически не заходили. Здесь пахло старым пергаментом и тишиной. Здесь она могла побыть одна. От Рона, который сегодня снова проиграл зарплату — впрочем, когда это было впервые? От четырёхлетней Роуз, которая требовала внимания, которого у Гермионы уже не оставалось. От жизни, превратившейся в бесконечную серую ленту обязанностей: работа, дом, ребёнок, долги, работа, дом, ребёнок, долги... Она сидела в дальнем углу, в старом кожаном кресле, и даже не читала — просто смотрела в одну точку, чувствуя, как внутри всё затягивается холодной усталостью. — Грейнджер? Она дёрнулась, будто её застали за чем-то постыдным. В проходе между стеллажами стоял Драко Малфой. Растрёпанный, без обычного лоска, в мантии, которую явно надевали второпях. В руках у него была книга — какой-то древний фолиант. — Малфой? — Она моргнула, проверяя, не мерещится ли ей. — Ты что здесь делаешь? — Могу спросить то же самое. — Я иногда прихожу сюда. — Она не стала уточнять, что «иногда» — это каждую неделю, когда становится совсем невмоготу. — Я тоже, — неожиданно признался он. — Тут тихо. Никто не лезет с разговорами. Они смотрели друг на друга в неровном свете магических светильников. Странно было видеть Малфоя таким — не надменным, не колючим, просто... усталым. Таким же уставшим, как она. — Что читаешь? — спросила она, кивая на книгу. — «Историю магических династий». Третье издание. — Он показал обложку. — Заумь страшная, но помогает не думать. — О чём? Он помедлил, потом ответил неожиданно честно: — Обо всём. Гермиона кивнула, прекрасно понимая это чувство. — Хочешь чаю? — вдруг спросил он. — У меня в мэноре есть отличный. И тихо. Никто не придёт. Она замерла. Предложение звучало безумно. Пойти в Малфой-мэнор посреди ночи? К человеку, которого она ненавидела большую часть жизни? Но внутри что-то щёлкнуло. Усталость. Отчаяние. И любопытство — каким он стал? — Ладно, — услышала она собственный голос. — Только недолго. Малфой-мэнор, час ночи Она никогда не думала, что окажется здесь. Мэнор поражал размерами и... пустотой. Огромные залы, портреты предков на стенах, антикварная мебель — и ни души. Эльфы, видимо, прятались, а больше здесь никого не было. — Люциус умер два года назад, — сказал Драко, будто прочитав её мысли. Он вёл её через анфиладу комнат на кухню — самую тёплую, по его словам. — Здоровье не выдержало Азкабана. А мама... — Он запнулся. — Мама ушла через год. Будто не захотела жить без него. — Мне жаль, — тихо сказала Гермиона. — Мне тоже. — Он усмехнулся горько. — Знаешь, мы никогда не были особо близкой семьёй. Люциус был холодным, требовательным. Но мама... мама была тёплой. Единственная, кто меня понимал. А теперь её нет. И я остался один в этом склепе. Он включил чайник — магловский, что было неожиданно. Гермиона рассматривала кухню: огромную, старинную, но с налётом заброшенности. Здесь давно не готовили для семьи. — Ты часто сюда приходишь? — спросила она. — Каждый день. — Он поставил перед ней чашку. — Живу здесь. Работаю здесь. Умираю от скуки здесь. — Он сел напротив. — А ты? Как твой... как Уизли? — Как обычно, — она пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Играет. Проигрывает. Занимает у меня деньги, чтобы отдать долги. Потом снова играет. — Долгий цикл, — заметил Драко. — Уже больше года, — вырвалось у неё. — Больше года я это терплю. Она сама не заметила, как начала говорить. О Роне, который был прекрасным другом и плохим мужем. О дочери, которую растит практически одна. О бесконечных долгах, которые затыкает своей зарплатой. О том, что последний раз чувствовала себя живой неизвестно когда. Он слушал. Не перебивал, не насмешничал, не отпускал колкостей. Просто сидел и слушал, и в его глазах было что-то, чего она никогда раньше не видела — понимание. — Мы с тобой читали одну книгу, — вдруг сказал он, когда она замолчала. — В прошлом месяце. «Тайны древней магии». Ты оставляла заметки на полях. Я узнал твой почерк. — Ты читал мои заметки? — Они были умнее всей книги, — просто ответил он. — Я потом специально искал другие издания, которые ты брала. У тебя живой аналитический ум, Грейнджер. Жаль, что ты тратишь его на затыкание дыр в бюджете Уизли. Она не знала, что ответить. Комплимент от Малфоя? Это было... странно. И приятно. Они проговорили до трёх ночи. О книгах, о политике, о магии, о жизни. Оказалось, что у них много общего — любовь к знаниям, одиночество, усталость от мира, который ждёт от них определённых ролей. А потом случилось то, чего никто не ожидал. Она не знала, кто сделал первый шаг. Кажется, оба одновременно. Просто в какой-то момент расстояние между ними исчезло, и они целовались так, будто от этого зависела их жизнь. Его руки в её волосах, её пальцы на его щеках. Вкус чая и чего-то нового, запретного, пьянящего. — Мы не должны, — выдохнула она между поцелуями. — Знаю, — ответил он. — Это неправильно. — Знаю. — Я замужем. — Знаю. — У меня дочь. — Знаю. — Тогда почему мы... — Потому что я не могу больше притворяться, что ты мне безразлична, — сказал он, глядя ей в глаза. В его взгляде не было обычной малфоевской надменности — только откровенность и что-то очень уязвимое. — Потому что я думаю о тебе каждую ночь. Потому что ты единственное светлое пятно в моей жизни, Гермиона. Она хотела спросить, когда это началось. Когда он перестал быть врагом и стал кем-то другим. Но вместо этого она поцеловала его снова. Она могла бы уйти. Должна была уйти. Она осталась. Их первая ночь была неловкой — торопливой, полной страха и адреналина. Они боялись, что кто-то войдёт. Боялись, что их заметят. Боялись самих себя, своей смелости, своей отчаянной потребности в тепле. Но когда всё закончилось, и они лежали на его кровати с балдахином — огромной, старинной, на которой спали поколения Малфоев, — глядя в потолок, Гермиона поняла одну важную вещь: Она не чувствовала себя виноватой. Она чувствовала себя живой. Впервые за долгие годы. — Что теперь? — спросил Драко, поворачивая голову к ней. — Не знаю, — честно ответила она. — Мы можем повторить? — Это безумие. — Знаю. — Нас могут поймать. — Знаю. — Это разрушит наши жизни. — Знаю. — Тогда зачем? Он повернулся к ней и улыбнулся — той редкой улыбкой, которую никто никогда не видел. Тёплой, открытой, почти счастливой. — Потому что без тебя моя жизнь уже разрушена, Гермиона. Я живу в пустом доме, просыпаюсь один, засыпаю один. И вдруг сегодня... ты здесь. Ты говоришь со мной. Ты смотришь на меня не как на врага. Ты... — Он запнулся. — Ты делаешь меня живым. И она поняла, что пропала. Потому что чувствовала то же самое. Она ушла на рассвете, поцеловав его на прощание. — До встречи, — шепнул он. — До встречи, — ответила она. Никто из них не знал, что эта «встреча» продлится четыре года. Что они будут встречаться тайно в Мэноре, в её министерском кабинете, в дорогих отелях. Что всё закончится тем, чем закончилось. Но в то утро, выходя из Малфой-мэнора, Гермиона чувствовала только одно — надежду. Впервые за долгое время. Конец флэшбека