Глава 6. Ruina / Разрушение

12 апреля, 14:52 Малфой-мэнор, холл — Ты... — прошептала она, глядя на него так, будто видела впервые. — Ты правда проиграл маму в карты? Голос Роуз прозвучал в повисшей тишине, как удар хрусталя — тонко, звонко и обречённо. Рон замер. Его протянутые к дочери руки дрогнули и бессильно опустились. Щит между ними пульсировал серебром, но сейчас эта преграда казалась не магической, а какой-то другой — той, что выросла между ними за последние минуты. — Роуз, доченька, я... я могу всё объяснить... — Ты проиграл маму, — повторила она, и теперь это был не вопрос. — Поэтому мы здесь. Поэтому ты ушёл. Поэтому она плакала по ночам, когда думала, что я сплю. — Роуз, послушай... — НЕТ! — Она топнула босой ногой по мраморной ступени. Глаза её горели, но слёзы уже высохли. — Ты всё время играл! Ты никогда не приходил домой вовремя! Мама ждала тебя, а ты... ты... Голос её сорвался, но она не заплакала. Только сжала кулаки так, что побелели костяшки. — Роуз, девочка моя, я люблю тебя, я всё исправлю... — Ты не исправишь! — закричала она. — Ты проиграл нас! В карты! Как... как игрушки! Я всё слышала! Ты кричал на маму, называл её... называл её... — Она всхлипнула, но сдержалась. — А он, — она повела рукой в сторону Драко, даже не глядя на него, — он строит со Скорпиусом башни, помогает мне с уроками и варит какао. Он здесь. А тебя не было рядом. Никогда не было! Рон покачнулся, будто эти слова ударили его сильнее любого проклятия. — Ты... ты выбрал игру, — продолжала Роуз, и голос её звенел. — Ты всегда выбирал игру. Мама говорила, что ты на работе, а я знала. Я всё знала. Просто молчала. Потому что думала, что ты всё равно меня любишь. А ты... ты проиграл нас. — Роуз, я не хотел... — Уходи! — выкрикнула она. — Уходи и не возвращайся! У меня теперь другой папа! — Она шагнула вниз, к Драко, и схватила его за руку. — Он мой папа! Понял? Не ты! Драко вздрогнул от неожиданности. Маленькие пальцы вцепились в его локоть с такой силой, будто от этого зависела жизнь. Он посмотрел на неё сверху вниз — на эту рыжую девочку, которая ненавидела его всё это время, которая плевалась ядом при каждом его появлении, а теперь вцепилась в него, как в спасательный круг. Гермиона закрыла лицо руками. Рон смотрел на них. На свою дочь, стоящую рядом с Малфоем. На женщину, которую любил. На мужчину, который украл его жизнь. И понимал, что проиграл окончательно и бесповоротно. — Я... — начал он, но голос сорвался. Слова застревали в горле, комом сворачивались где-то в груди. — Ты слышал, Уизли, — тихо сказал Драко, осторожно высвобождая руку из пальцев Роуз, но не отстраняясь. Он положил ладонь ей на плечо — легонько, просто чтобы она знала, что он рядом. — Уходи. Пока не стало хуже. Рон перевёл взгляд на Гермиону. Она стояла, не поднимая головы. — Гермиона... — Уходи, Рон, — глухо сказала она. — Пожалуйста. Ради неё. — Она подняла глаза на дочь. — Ради всего, что было. Просто уходи. Между ними было двенадцать лет брака. Дочь. Тысячи ночей в одной постели. Миллионы слов, сказанных и несказанных. И сейчас всё это сжалось в одну секунду тишины. Рон развернулся и пошёл к выходу. Он шёл медленно, будто ноги налились свинцом. У двери остановился, обернулся в последний раз. — Я всё равно буду бороться за Роуз, — сказал он хрипло. — Она моя дочь. Суд отдаст опеку мне. — Посмотрим, — ответил Драко. — Учитывая, что она сама только что сказала, что не хочет тебя знать... сомневаюсь. Рон дёрнулся, будто его ударили. Но возразить было нечего. Дверь за ним захлопнулась. Роуз стояла посреди холла, глядя на дверь, за которой скрылся отец. Плечи её вздрагивали, но она не плакала. Только сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Роуз... — Гермиона шагнула к ней. — Не трогай меня! — отшатнулась девочка. — Ты тоже... ты тоже мне врала! Ты говорила, что он на работе! Что всё хорошо! А он играл! И ты... ты была с ним, — она кивнула на Драко, даже не глядя в его сторону. — Я слышала, как ты уходила по ночам! Я думала, ты на работе! А ты была с ним! Гермиона замерла. — Я слышала, как ты плакала, — продолжала Роуз, и голос её ломался. — Я думала, это из-за папы. А это из-за того, что ты не могла быть с ним? Из-за того, что врала всем, даже мне? — Роуз... — Вы все врёте! — закричала девочка. — Папа врёт! Ты врёшь! Она развернулась и побежала наверх, громко топая. Гермиона рванула за ней, но Драко поймал её за руку. — Дай ей время, — тихо сказал он. — Ей нужно пережить это. — Она ненавидит меня. — Она в шоке. — Он посмотрел на лестницу. — Она не знает, на кого злиться. На него — за то, что проиграл вас. На тебя — за то, что не сказала правду. На меня — за то, что я вообще появился. Ей нужно время, чтобы во всём разобраться. Гермиона закрыла глаза и прислонилась к его плечу. — Что мы наделали, — прошептала она. Драко помолчал, глядя на лестницу, где только что скрылась Роуз. — Мы просто любили друг друга, — сказал он тихо. — Так вышло. Никто не планировал ничего такого. Просто... так получилось. — Для неё это не оправдание. — Знаю. — Он вздохнул. — Но другого у нас нет. Только быть рядом и ждать, пока боль утихнет. Гермиона кивнула и уткнулась лицом ему в плечо. Наверху, в своей комнате, Роуз сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Она не плакала. Она просто сидела и смотрела. Нора, вечер 12 апреля Камин вспыхнул зелёным, и из него вывалился Рон. Он был страшен: разбитые костяшки, кровь на лбу, безумные глаза. — ОН УКРАЛ МОЮ ЖИЗНЬ! — заорал он с порога. — ОН СПАЛ С НЕЙ ЧЕТЫРЕ ГОДА! СКОРПИУС — ЕГО СЫН! И ОНА СНОВА БЕРЕМЕННА — И ТОЖЕ ОТ НЕГО! Молли ахнула и схватилась за сердце. Артур побелел. Джинни закрыла лицо руками. — Рон, успокойся... — начал Гарри, вставая. — УСПОКОИТЬСЯ?! — Рон метался по комнате, сшибая мебель. — МОЯ ЖЕНА ЧЕТЫРЕ ГОДА ТРАХАЛАСЬ С МАЛФОЕМ! Я РАСТИЛ ЕГО УБЛЮДКА! А ТЕПЕРЬ ОНА ЖИВЁТ В ЕГО ДОМЕ И ЖДЁТ ЕГО РЕБЁНКА! И РОУЗ... РОУЗ СКАЗАЛА, ЧТО НЕНАВИДИТ МЕНЯ! ЧТО У НЕЁ ТЕПЕРЬ ДРУГОЙ ПАПА! — Рональд, прекрати! — Молли вцепилась в него. — Ты пугаешь меня! — ПУГАЮ?! — Рон остановился, глядя на мать безумными глазами. — Ты не знаешь, что такое страх, мама. Страх — это когда ты узнаёшь, что твоя жизнь была ложью. Что жена тебя давно разлюбила. Страх — это когда твоя собственная дочь смотрит на тебя так, будто ты монстр. Когда она выбирает Малфоя вместо тебя. Когда ты понимаешь, что проиграл всё, даже не заметив этого. — Рон, — тихо сказал Артур, — сядь. Пожалуйста. Мы всё обсудим. — Что тут обсуждать?! — Рон рухнул в кресло и закрыл лицо руками. — Я проиграл. Всё проиграл. И не в тот вечер, когда поставил её на кон. А четыре года назад, когда она впервые пошла к нему. Джинни подошла к брату и положила руку ему на плечо. — Рон, я знаю, что тебе больно. Но ты сам виноват. Он поднял на неё красные глаза. — Что? — Ты сам виноват. — Джинни не отводила взгляда. — Ты забросил её. Ты играл. Ты пил. Ты ничего не замечал. Она задыхалась, а ты не видел. Вот она и ушла к другому. — Ты защищаешь её?! — Я говорю правду. — Джинни вздохнула. — Гермиона не ангел. Она поступила плохо. Но и ты не святой. Вы оба разрушили этот брак. Просто она нашла выход, а ты — нет. Рон долго смотрел на неё. Потом его плечи затряслись, и он разрыдался. — Я люблю её, — всхлипывал он. — Я всегда любил. Я просто... я не умел. — Знаю, — Джинни обняла его. — Знаю, Рон. Но иногда любви недостаточно. Гарри стоял у окна, глядя на звёзды. Он думал о том, что его лучший друг только что потерял всё. И что в этом нет ничьей вины, кроме их общей — Рона, Гермионы, судьбы, обстоятельств. — Что теперь будет? — спросил Джордж, нарушая тишину. — Теперь, — ответил Гарри, — Рон будет бороться за Роуз. И проиграет. — Почему ты так уверен? — Потому что у Малфоя деньги, адвокаты, нормальные условия для жизни ребенка и доказательства лудомании Рона. А у Рона — только боль. Рон зарыдал громче. Молли плакала вместе с ним. Артур гладил сына по голове, сам едва сдерживая слёзы. Джинни смотрела на эту картину и думала о том, что семья Уизли, такая крепкая и дружная, только что дала трещину. Которая, возможно, никогда не заживёт. В полночь Рон сидел на кухне с бутылкой огневиски. Рядом сидели Гарри и Джинни. Молли с Артуром ушли спать — не выдержали напряжения. — Она сказала, что ненавидит меня, — глухо произнёс Рон. — Моя дочь. Моя Роуз. Сказала, что я плохой папа. Что я проиграл маму. Что у неё теперь другой папа. Гарри молчал. Он не знал, что сказать. — А знаете, что самое страшное? — Рон поднял на них глаза. — Она права. Я плохой папа. Я проиграл её маму. И у неё действительно теперь другой папа. Который всегда рядом. А я... я только играл. — Рон... — начала Джинни. — Нет, Джин, всё нормально. — Рон махнул рукой. — Я заслужил. Я всё заслужил. Я просто... я не знал. Не понимал. Думал, что люблю, а на самом деле... — Ты любил, — перебил Гарри. — Просто не так, как нужно. — Какая разница? — Рон усмехнулся. — Результат один. Я потерял всё. — Не всё, — тихо сказала Джинни. — У тебя есть мы. Рон посмотрел на неё, потом на Гарри. И вдруг улыбнулся — криво, горько, но улыбнулся. — Спасибо, — сказал он. — Вы хорошие. Слишком хорошие для меня. — Не начинай, — отмахнулся Гарри. — Мы друзья. Навсегда. — Даже после всего? — Особенно после всего. Рон кивнул и отставил бутылку. — Я буду бороться за Роуз, — сказал он. — Не чтобы отсудить — чтобы она знала: я есть. Я люблю её. Я не исчезну. — Это правильно, — одобрила Джинни. — А Гермиона... — Рон запнулся. — Пусть будет счастлива. С ним. Я не буду мешать. — Сможешь? — Придётся. Они сидели на кухне до утра. Говорили о прошлом, о школе, о войне. О том, как всё было просто тогда — плохие и хорошие, свои и чужие. И как всё сложно теперь. На рассвете Рон уснул прямо за столом, уронив голову на руки. Гарри укрыл его пледом. — Что дальше? — шёпотом спросила Джинни. — Дальше — жизнь, — ответил Гарри. — Обычная, сложная, несправедливая жизнь. За окном вставало солнце. А в это время в магической Британии... Совы атаковали страну на рассвете. «Ежедневный пророк» вышел с заголовком, который невозможно было пропустить: «СЕНСАЦИЯ! ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР ПРОДАНА МУЖЕМ! ДРЕВНИЙ РИТУАЛ В 21 ВЕКЕ?!» Тираж разлетелся за час. В Косом переулке, в Хогсмиде, в министерских коридорах — везде шелестели газетами и перешёптывались. Рита Скитер, как всегда, превзошла себя. На первой полосе красовалась статья с подробным пересказом событий, намёками на давнюю связь и провокационными вопросами: «КТО ОТЕЦ?», «КОГДА НАЧАЛСЯ РОМАН?», «СКОЛЬКО ЛЕТ ГЕРМИОНА ОБМАНЫВАЛА МУЖА?» В отдельной врезке было напечатано интервью с миссис Мюриэль Браун, соседкой Рона и Гермионы. — Я всё видела, — заявила она. — Каждую ночь. Она уходила, как только этот её... ну, муженёк... засыпал. А он засыпал быстро. А она стояла у забора с высоким блондином, и они целовались. Так, знаете, как целуются, когда уже невмоготу терпеть. На вопрос, узнала ли она мужчину, миссис Браун ответила без колебаний: — Ну конечно! Драко Малфой! Его портреты в газетах часто печатают. Я ещё тогда подумала: а ничего себе у нашей Гермионы вкус. Не то что этот рыжик, вечно нечёсаный. — И часто вы видели такие встречи? — О, регулярно! Раз в неделю точно, а то и чаще. Она выскальзывала из дома, как кошка. Тихая, быстрая. А он ждал её в тени. — А мистер Уизли? — Этот увалень? — Миссис Браун фыркнула. — Да он вообще ничего не замечал! Я его видела только когда он из паба приползал. Пьяный, весёлый, или наоборот — злой. Один раз даже у забора уснул, представляете? Она также подтвердила, что Скорпиус — явно не ребёнок Уизли: — Вы посчитайте, милочка. Скорпиусу сейчас три. И он на Малфоя как две капли воды похож. Я ещё удивлялась, откуда у рыжих родителей такой белобрысый ребёнок. Думала, может, у Уизли в родне кто блондином был? Ан нет, вон оно как обернулось. — Я её не виню, — добавила она в конце. — Молодая женщина, красивая, умная. А муж — лодырь и пьяница. Я сама сорок лет с таким прожила. Сказала бы ей: молодец, девочка, взяла от жизни то, что положено. У входа в «Дырявый котёл» Народ толпился, обсуждая сенсацию. Голоса перекрывали друг друга. — Это же возмутительно! — вещал дородный волшебник. — Двадцать первый век на дворе, а у нас до сих пор действуют законы, позволяющие продавать женщину как скотину! — Это древнее римское право, — возразил тощий клерк. — Оно лежит в основе магического законодательства. Если отменить coemptio, придётся пересматривать половину брачных контрактов аристократии. — И что? — вмешалась ведьма с брошкой в виде феминистского символа. — Может, пора пересмотреть? Хватит считать женщин собственностью мужей! Вы только вдумайтесь: она была замужем двенадцать лет, родила двоих детей, а муж взял и проиграл её в карты! И это законно?! — Тише, тише, — примирительно сказала пожилая волшебница. — Не всё так однозначно. Говорят, она ему изменяла. Давно. И не с кем-нибудь, а с самим Драко Малфоем. — А вы удивлены? — фыркнул молодой человек. — Если бы моя жена изменяла, я б тоже, наверное... хотя нет, в карты бы не проиграл. Это уже перебор. — Измена — это плохо, — твёрдо сказала феминистка. — Но продажа человека — это преступление. Даже если она ему изменяла, он не имел права распоряжаться ею как вещью! Она не его собственность! — По закону — собственность, — пожал плечами клерк. — Римское право, оно такое. — Вот именно что «по закону»! — взвилась феминистка. — Законы надо менять! Мы проведём пикет! Соберём подписи! Это позор для магической Британии! — А мне вот что интересно, — встрял ещё один волшебник, явный любитель сплетен. — Она ж от Малфоя уже беременна была, когда её проиграли. Значит, изменяла она ему, этому Уизли, и довольно долго. Соседка говорит, года четыре как минимум. — Четыре года? — ахнула пожилая ведьма. — И муж ничего не замечал? — А что замечать, если он всё время в игорных домах пропадал? — хмыкнул молодой человек. — Я сам его видел в «Абраксасе» не раз. Проигрывал по-крупному. Долгов, говорят, на полмиллиона. — А Малфой — тот молодец, — мечтательно протянула какая-то девица. — Красивый, богатый, и женщину сумел завоевать. Даже через четыре года тайного романа дождался. — Завоевал? — фыркнула феминистка. — Он её купил! Купил, как породистую кобылу! И вы это оправдываете? — Она сама согласилась, — возразила девица. — Консумация-то добровольная была. Газеты пишут, что она кричала от удовольствия. Так что не такая уж она и жертва. — А вы откуда знаете, что она кричала? — прищурилась феминистка. — Так в «Пророке» написано! — Девица ткнула в газету. — Рита Скитер пишет, что магия зала записывает всё. И что там было... о-ля-ля! — Рита Скитер — та ещё стервятница, — отрезала феминистка. — И потом, какая разница, кричала она или нет? Её поставили в ситуацию, где у неё не было выбора! Консумация обязательна по закону, иначе магию отберут! Вы называете это свободой воли? — Ну... — замялась девица. — Не знаю. Но она могла отказаться до консумации. А не отказалась. Значит, хотела. — Или не хотела терять магию, — парировала феминистка. — Или не хотела в Азкабан за нарушение контракта. Выбор между плохим и очень плохим — это не выбор! Спор разгорался. К нему присоединялись всё новые и новые голоса. — А я считаю, что она сама виновата, — заявил пожилой волшебник с трубкой. — Измена есть измена. Надо было разводиться, если муж её не устраивал, а не по углам прятаться. — Разводиться? — взвилась феминистка. — Вы знаете, как сложно развестись в магическом мире? Особенно с двумя детьми и без собственных денег? Она работала, между прочим! Тащила на себе семью! А он проигрывал все их деньги! — Работала она, работала, — проворчал волшебник. — И на работе этой с Малфоем, видать, и познакомилась, так сказать, поближе. — Вы просто женоненавистник! — А вы — дура, которая не видит очевидного! — Господа, господа, не ссорьтесь, — вмешалась торговка сладостями. — Что сделано, то сделано. Теперь она Малфой, он при деньгах, дети пристроены. А Уизли остался с носом. Вот кому сочувствовать надо. — Уизли, который сам её проиграл? — фыркнул молодой человек. — Да он последний идиот! Я б такую женщину ни за что не проиграл, ни пьяный, ни трезвый. — А ты бы измену простил? — А я б до измены не довёл, — отрезал он. — Уважал бы, замечал, любил. А этот... сам виноват. Феминистка, услышав это, чуть смягчилась. — Вот это разумный подход, — одобрила она. — Мужчина должен нести ответственность за свои поступки. И за то, что довёл жену до измены — тоже. — Ой, да что вы всё про ответственность! — махнул рукой пожилой волшебник. — Женщина всегда виновата, если с другим легла. Это аксиома. — Это не аксиома, это сексизм! — заорала феминистка. — А я вот что думаю, — мечтательно произнесла девица. — Она там, в особняке, наверное, сейчас счастлива. Муж красавец, денег куры не клюют, дети с ней. И никакого пьяного мужа с долгами. Так что, может, оно и к лучшему? — К лучшему, когда тебя продают? — феминистка аж подпрыгнула. — Я слышу, — упрямо сказала девица. — И если выбирать между жизнью с лудоманом, который тебя не замечает, и жизнью с богатым красавцем, который тебя обожает, я выберу второе. Даже если формально меня продали. — Это не выбор, это... — Это жизнь, — перебила девица. — И она не чёрно-белая. Гермиона Грейнджер — не дура. Если она выбрала Малфоя, значит, есть за что. Феминистка открыла рот, чтобы возразить, но вдруг задумалась. — Ладно, — сказала она наконец. — В одном ты права: законы надо менять. Чтобы ни одну женщину больше не могли продать, как вещь. А осуждать её за то, что она нашла в этой ситуации что-то хорошее... — она покачала головой. — Не мне судить. Я не была в её шкуре. — Вот это мудро, — одобрительно кивнул молодой человек. — Мудро не мудро, а пикет я всё равно организую, — заявила феминистка. — Хватит терпеть римское право в двадцать первом веке! И она решительно зашагала в сторону Министерства, на ходу доставая пергамент для петиции. Министерство магии, отдел по связям с общественностью В кабинете начальника отдела царил хаос. Сотрудники метались с папками, совы сыпались в окно, камин горел зелёным почти без перерыва. — Что там ещё? — простонал начальник, лысый волшебник с вечно уставшим лицом. — Феминистки устроили в атриуме пикет! — доложил запыхавшийся курьер. — Требуют отменить римское право и признать сделку недействительной! — А Малфой? — Малфой прислал письмо с гербом. Говорит, что если сделка будет оспорена, он подаст в суд на Министерство за нарушение древних уложений. И приложил копию контракта, подписанного кровью. — Чтоб их всех... — начальник схватился за голову. — А Уизли? — Уизли пьян. Сидит в «Дырявом котле» и пьёт огневиски. Журналисты его караулят. — А Грейнджер? То есть Малфой? — Миссис Малфой, — курьер поправился с видимым удовольствием, — не выходит из Мэнора. Драко Малфой прислал заявление, что любые домыслы о его жене будут караться исками о клевете. — Иски о клевете от Малфоя? — начальник побледнел. — Это ж разориться можно... — Вот именно. Так что газеты уже осторожнее пишут. Но народ всё равно обсуждает. — Пусть обсуждают, — устало махнул рукой начальник. — Лишь бы в суды не тянули. А с феминистками я сам поговорю. Он тяжело поднялся и поплёлся к выходу. А в атриуме уже гремели лозунги: — ДОЛОЙ РИМСКОЕ ПРАВО! — ЖЕНЩИНА — НЕ ВЕЩЬ! — СВОБОДУ ГЕРМИОНЕ! — ОНА САМА ВЫБРАЛА! — орали им в ответ защитники традиционных ценностей. А Рита Скитер, примостившись в уголке «Дырявого котла», довольно записывала всё, что удалось узнать. Такого материала у неё не было давно. О, теперь она отыграется за тот унизительный плен в банке! «Золотая девочка» сама дала ей в руки идеальный материал — подробности тайной жизни, измен, лжи и двойной семьи. Грязное бельё Гермионы Грейнджер теперь будет у всех на виду. Малфой-мэнор, утро Гермиона сидела за огромным столом в столовой и смотрела на разложенные перед ней газеты. «Пророк», «Ведьмополитен», «Еженедельный вестник», даже «Придира» — все они пестрели заголовками: «ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР: ЖЕРТВА ИЛИ ИЗМЕНЩИЦА?», «СРОКИ БЕРЕМЕННОСТИ: КОГДА ЗАЧАЛИ РЕБЁНКА?», «РОН УИЗЛИ — РОГОНОСЕЦ ГОДА?», «ТАЙНЫЙ РОМАН ОТ НЕНАВИСТИ ДО ЛЮБВИ ДЛИНОЮ В ЧЕТЫРЕ ГОДА?» — Нравится? — Драко вошёл в столовую с чашкой кофе в руках. Подошёл к ней сзади, положил руки на плечи. — Ты теперь звезда. — Я теперь посмешище, — глухо ответила она. — Они считают недели, Драко. Публично. При всех. — Они считают, когда ты была счастлива, — поправил он, целуя её в макушку. — Потому что их жизнь скучна и убога. А ты — сенсация. Ты — то, о чём можно судачить за утренним чаем. — И что мне делать? Как смотреть людям в глаза? — Смотреть с гордо поднятой головой, — ответил Драко просто. — Ты ничего не сделала такого, за что стоит краснеть. Ты любила. Ты искала счастья. Ты нашла его. А всё остальное... — он обвёл рукой газеты, — это просто шум. — Ты правда так думаешь? — Правда. — Он развернул её к себе. — Послушай меня, Гермиона. Я знаю эту публику. Я вырос под их сплетнями. Мою семью поливали грязью десятилетиями. Сначала за связи с Тёмным Лордом, потом за то, что мы отреклись от него. И знаешь, что я понял? — Что? — Что их мнение ничего не значит. Единственное, что важно — это то, что происходит здесь. — Он прижал руку к её сердцу. — И здесь. — Прижал к своему. — И с нашими детьми. Всё остальное — суета. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как напряжение отпускает. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я знаю. — Он улыбнулся. — А теперь пойдём завтракать. Скорпиус уже требует какао. — А Роуз? — Роуз... — Драко помрачнел. — Роуз видела газеты. Эльфы по глупости оставили их на столе. Она молчит, но я видел её лицо. Ей больно. — Я поговорю с ней. — Позволь мне, — вдруг сказал Драко. — Я знаю, она меня ненавидит. Но может быть... если она увидит, что я не монстр... Гермиона колебалась секунду, потом кивнула. Комната Роуз Девочка сидела на подоконнике, обхватив колени руками. Перед ней лежала смятая газета. Драко постучал и вошёл, не дожидаясь ответа. — Роуз. — Уходи. — Не уйду. — Он сел на край её кровати. — Я пришёл поговорить. — Мне не о чем с тобой говорить. Ты разрушил нашу семью. — Я? — Драко покачал головой. — Роуз, я понимаю, что тебе больно. И ты имеешь право злиться. Но давай будем честны: вашу семью разрушил не я. — Ты был с моей мамой, пока она была замужем за папой! — Да. И это было неправильно. Я знаю. Но знаешь, что было ещё более неправильно? — Что? — То, что твой папа перестал замечать маму. То, что он проигрывал ваши деньги. То, что он приходил домой пьяный и не видел, как она плачет по ночам. Роуз молчала. — Я не оправдываю себя, — продолжил Драко тихо. — Я поступил плохо. Но я любил твою маму. И люблю до сих пор. И я хочу, чтобы ты знала: я никогда не пытался заменить тебе отца. Я просто хочу быть рядом. Если позволишь. — А эти газеты? — Роуз ткнула пальцем в «Пророк». — Они копаются во всём этом. В нашей жизни. В школе сегодня все будут шептаться и тыкать в меня пальцем. Я не хочу идти. Драко поднялся, подошёл к ней и сел рядом на подоконник. — Понимаю, — сказал он тихо. — Знаешь, когда я учился в Хогвартсе, про мою семью тоже писали всякое. Иногда такое, что читать было противно. Я злился, хотел спрятаться, никого не видеть. Роуз покосилась на него. — И что ты делал? — Шёл в Выручай-комнату. Или просто смотрел на небо и думал: это всего лишь слова. Они не делают меня хуже, чем я есть. — Он помолчал. — Если завтра в школе кто-то начнёт доставать – ты можешь сказать мне. Я не полезу разбираться, если ты не захочешь, но буду знать. А если захочешь поговорить – я рядом. — Ладно, — сказала она. И вдруг, помявшись, добавила совсем тихо: — Спасибо, что… ну, рассказал. Драко чуть заметно улыбнулся. — Всегда пожалуйста. Роуз спрыгнула с подоконника и уже у двери обернулась: — Ты идёшь завтракать? Они вышли в коридор. Гермиона, стоявшая неподалёку и всё слышавшая, быстро вытерла глаза и сделала вид, что просто идёт мимо. — Идёмте завтракать? — спросила она будничным тоном. — Идём, — ответила Роуз. Она сделала шаг, потом ещё один – и вдруг, не глядя, сунула свою ладошку в руку Драко. Просто так, будто это было само собой разумеющееся. И зашагала дальше, увлекая его за собой. Драко замер на долю секунды, но потом послушно пошёл следом. В горле вдруг пересохло. Он покосился на Гермиону – та смотрела на дочь с таким изумлением и надеждой, что у него самого защипало глаза. Этого было достаточно. Пока.