О Шекспире и других банальностях

Птицы заливаются. Или какая-то одна. У неё пронзительный голос. Но чувствуется, что вокруг лес, потому что так поют только в лесу. Нас компания в шесть человек. Из которых две — пары. А я и Джордж по умолчанию подразумеваемся, как пара. По крайней мере, на нас так смотрят. Но не хочется оправдывать ожидания лишь оттого, что кто-то этого ожидает. Однако я смотрю на Джорджа не поэтому. У него приятная внешность, подтянутая фигура и светлое лицо — ясные глаза. В таких поездках невольно всё обнажается, если не полностью, то до купальных трусов и трусов с верхом — у женщин. Но даже не обнажившись, мне кажется, что я вижу и показываю гораздо больше, чем мне бы хотелось. Мы еще не купались — озеро холодное, образовалось с горной реки, а сауна растапливается. И пока — одетые, но я волнуюсь, потому что вижу подводные камни и представляю, что меня ждёт. *** Парни прыгают первыми, девчонки, не решаются, а я, как белая ворона, знающая цену таким контрастам, иду бесстрашно, ныряю сразу — с головой. Пока стоишь и трогаешь воду пальцем ноги, можно успеть постареть, но так и не решиться. Когда выныриваю, Джордж подает руку. Наверное, это первый осознанный контакт, когда я чувствую его интерес и участие. Капли рассыпаны по его лицу. Ресницы намокли и слиплись. Джордж сжимает губы плотно, чтобы не застучали от холода зубы. Я это понимаю, потому что сама сжимаю челюсть и, выбираясь из воды с его помощью, иду греться. Он молчалив и серьёзен, а если улыбается, то искренне и ярко и, как мне кажется, совсем не вписывается в компанию гулящей и кутящей молодежи. Как и я. *** После мы садимся у костра с полотенцами на плечах. Сегодня пасмурно, в обед накрапывал дождь, но оно и лучше — я люблю такую прохладу. Постепенно темнеет. Я ухожу посушить волосы и одеться на вечер теплее и гадаю сколько осматриваний было брошено мне в след, потому что сама не удерживалась от каждой такой возможности, если никто не видел. Это волнительно. И жутко интересно. Джордж хорошо сложен, но не хочется, чтобы комментировали и улюлюкали, а они любят подначивать. Когда своя жизнь состоялась, возникает непреодолимая жажда устроить чужую, и никто не задается вопросом: надо это другому или нет. Другой вопрос, что Джордж мне интересен, и факт присутствия здесь, с каким бы умыслом это не было проделано, радует меня. Когда возвращаюсь, именно Джордж подает мне пластиковую тарелку с мясом и зеленью и садится на стул рядом. Тоже переоделся — в белой футболке и шортах. Взгляд цепляется за его колени, за голени — там будто намазано. У него загорелая кожа и красивые руки. Стопа в белой кроссовке на колене призывно качается снова, снова. Упоительно наблюдать, как он сидит, как закидывает за голову ладонь, смотрит в телефон. Клэр соберет все гаджеты через четверть часа, чтобы «общались, как полагается». Я тоже копаюсь в фотографиях — наснимала много по дороге сюда, прореживаю и чувствую себя агентом разведки, никак не меньше, стреляя глазами так, чтобы не вскрыться. Однако меня рассекречивают, потому что в очередной раз мне приходится невинно улыбнуться. В груди ёкает — страшно и прекрасно одновременно. Потому что Джордж улыбается в ответ, и взгляд задерживается. Мне неловко. Ведь всё, как на ладони. Хочется накрыть руками голову и уползти под деревянный столик на металлических ножках. — Я же говорила, что надо ехать туда, где сеть не ловит! — врывается в нашу тишину голос Клэр и рушит или спасает. — Тут нет сети, — отбивается Джордж, но экран гасит и кладет телефон в протянутую коробку. — Я читал книгу. Надо же! — Что читаешь? — вырывается у меня быстрее, чем я понимаю, что уже говорю. Жажда коснуться. — Шекспира. — Банальщина, — отмахивается Клэр. — Что же ещё читают британцы? Конечно Шекспира! — Слова: «я люблю тебя» тоже чудовищная банальщина, как мне кажется, — отвечает он. — Не передёргивай! Просто такое ощущение, что кроме Шекспира ничего не существует. — Почему же? С удовольствием расскажу о других авторах. Иэн Макьюэн, например. Исследует в текстах сложные моральные дилеммы, внутренние конфликты и последствия выбора. — Пусть будет Шекспир, только успокойся. — Мне кажется без него немыслима британская культура, — вставляю я и тоже кладу телефон в протянутую коробку. — Да и не только британская, а вообще. Во всём мире. Я тоже люблю. Иногда прям за душу берёт. Джордж декламирует: Doubt thou the stars are fire; Doubt that the sun doth move; Doubt truth to be a liar; But never doubt I love Это запрещённый приём. Только актёры могут смотреть в глаза прямо и читать строки, будто для тебя, на самом же деле — играя. Но я чувствую, как становится не до игр, когда грудь сжимается, и со стороны сложно не заметить, как обрывается мой вдох. Мне уже хочется плакать, потому что клокочущая искра подступает прямо к горлу, а кусок мяса встаёт поперёк. Кто-то кому-то успешно сейчас доказал, что банальное: «но верь в мою любовь» может бить на отмашь. Только удар пришёлся не по адресу. Или тут всё дело в Шекспире? *** Уже отдалившись на расстояние слышу, как меня догоняют. Внутренне я ликую, потому что это Джордж. Ловит мой взгляд и улыбается тепло. Какая к чëрту болезненность? Что-то внутри меняется. Я открываюсь, может, потому что остаёмся наедине, оборачиваюсь к нему и просто озвучиваю: — Ты такой красивый, Джордж, — беру его под руку. Плавно и легко. — Правда? — Правда, сияешь, что аж слепит! Я воодушевлённо жмурюсь и растопыриваю пальцы, показывая как далеко и глубоко его сияние распростараняется. — Не задумывался об этом, — смеётся он. Он смущается, отводя глаза, но не может погасить улыбку. И мне льстит, что я, возможно, тоже зажигаю искры. — Расскажи мне про того автора. Что он пишет? Я первый раз слышала. — Это долгая история. И не самая весёлая. — Думаю, тут зависит от того, как быстро ты собираешься вернуться. И планировали ли мы веселиться. Он снова улыбается, потому что намёк достигает цели — возвращаться он не планировал. По крайней мере без меня. — Это… для определённого настроения и состояния. Не всем подходит. — А Шекспир подходит всем? — Основа основ, — Джордж пожимает плечами. — Основа основ для чего? Я не прикидываюсь невинной, скорее, провоцирую на ответ, потому что больше не чувствую себя маленькой девочкой, которую пытаются смутить. Мне правда хочется знать. — Целая вселенная чувств, размышлений о любви, времени, красоте, неизбежности старения — основа жизни. Он говорит ровно, без подтекста, что подобное может волновать. Я пытаюсь абстрагироваться и перенять его настроение. Говорить так же легко и свободно. — Я люблю восемнадцатый и сто тридцатый. — Гимн идеальной красоте и любовь к живому реальному человеку… Интересный выбор. — Это не выбор. Это порыв сердца. А вообще… Мне приходит на ум строка другого поэта и я цитирую её. O what can ail thee, knight-at-arms, Alone and palely loitering? The sedge is withered from the lake, And no birds sing. — Джон Китс? — Да… Так что бойся меня, рыцарь. Заведу тебя в грот, — пытаюсь я отшутиться и вернуть ему укол. — Аххах! Я понял! Учту! Только кажется сначала я должен услышать сказку и целовать дикие глаза? — уточняет он. — Да ты издеваешься? — кидаю я в сторону чуть тише, с нервным смешком. Так и хочется толкнуть Джорджа локтем, но он будто угадывает и выныривает из моего захвата. — Сейчас у нас будет «Пощады, жалости, любви!» Он открыто смеëтся. — С удовольствием послушаю. — Я имею ввиду тебя! — Ясно. Что ж. Мне не привыкать стоять и читать стихи. Тут я понимаю, что если он скажет хоть строчку с такими же интонациями, как прочитал Шекспира, то сердце у меня не выдержит. «О, будь моей всецело, в этом суть!» — всплывает в памяти, и в груди сводит, хоть Джордж так ничего и не сказал. За цитируемыми текстами просматриваются истины, скрытые за бронёй будничности. Глубоко. Слишком глубоко. С головой. — Ладно, забудь, — я махаю ладонью. После паузы, Джордж снова предлагает локоть без позы и насмешки. Мы идем по прелой листве, под ногами кое-где хрустят веточки. — Иэн Макьюэн… Искупление… — неожиданно начинает Джордж. — Это про последствия ошибки тринадцатилетней девочки, которая неправильно поняла то, что увидела. И из-за череды последующих действий… В общем, не буду рассказывать, чтобы без спойлеров. История грустная. Смогла она в итоге заслужить своё искупление или нет можем обсудить после, если прочтëшь. Я невольно слышу подтекст. Ведь чтобы обсудить «после», нужно время на чтение, и к тому моменту закончится не то что поездка, а дороги и вовсе разойдутся. Но я хочу ухватиться за ниточку, которую вижу (или придумываю) и делаю из неё осязаемо мощный канат. — Я прочту, — заверяю я, кивнув. — А после обсудим.