Переживу

  Красные облака революции вспыхнули бы над Россией, если бы не царская живая корона. С нее не упало ни камушка, крест остался гореть на её верхушке и ознаменовал хранение страны Богом.   Тихо тянулись дни один за другим, особенно для князя Юсупова, в его безмятежной вечной молодости и практически бесконечной жизни. Жива была сталь и хлад его голубых кровей. Растекались по ним и злоба, и озлобленность за нею. Со смертью Распутина только она одна терзала его бедное сердце. Жив был ли князь снаружи? Живее всех живых. А внутри давно уж мертв.   «— Выпьем, Александр Павлович, за победу! — тихий ропот раздался сквозь сомкнутые губы».    — Выпьем! — отвечал ликующий от восторжествовавшей справедливости князь, поднимая в воздух шипящего шампанского в новогоднюю ночь.   В высоких окнах отражался Петербург, в его зыблемом строю бессмертия и алчности, воцарившим над страной. Благое намерение было лишь у тех, кого давно нет на этом свете.   Князь видел в отражении меж пестрящих огнями окон только свое одиночество, испепеляющее его до тла. И медленно угасающий фитилек в жизни его уже приближается к концу.   — Переживу, вас всех ещё переживу! — шепчет князь, взглядя на осунувшееся, испачканное кровью молодой девушки, лицо. Молитв он не читал, он позабыл их, когда шапка мономаха скатилась с головы царя Ивана Васильевича, когда он был по-истинному молод.    — «А зачем лечиться, если можно получше прятаться?» — рассуждал князь в былые времена, и прятался он искусно. В черные тряпки одевался и прятался под именем «царева слуги» — опричника.    «— Ты глянь, глянь, Федора Алексеич! — по двору пронеслась повозка на трех жеребцах, притормозила и, как только пыль из-под копыт рассеялась, на крыльце показался опричник в дорогом кафтане и при сабле у кожаного пояса.   — По чем принесло тебя, неужто Государь требует? — спросил Басманов, выглядывая наездника.   — Царь батюшка, он, родимый, требует тебя к себе, разговор разговаривать. — утопает в почестях словесных широкоплечий болван в черной накидке, от сердца в пояс кланяясь Федору Алексеевичу.    — Полно, Борис, полно, я тебя услышал. — ответил Басманов, снимая шапку и бросая ее опричнику в руки, — Отвези царю, скажи, что буду не позже чем к заходу солнца, езжай с Богом.   Царев слуга уехал, Басманов, стоя на крыльце, оглядел суровым взглядом покойный двор, топнул каблуком сапога и поднялся обратно, покуда лошадь опричника стучала копытами по белой мостовой»   Феликс знал, что в нем всегда была своенравность, но и она не случайна. Время, в которое он вырос, было слишком тяжко для всяких нежностей. И тем, кем он стал сейчас, он был всегда, он просто привык получше прятаться.   «Басманов прибыл на царский двор. Шуты били в бубны и выплясывали на потеху бояринам и самому Государю. Федор спустился с коня, отдал узду подошедшему слуге и, отмахнувшись от него, двинулся к крыльцу. Перила были начисто вымыты, кремлевские проходы знались местом чистым, насколько это возможно.   Встретили Басманова с почестями и царские слуги. От них он тоже отмахнулся, но лишь от охраны покоев царя не мог отбиться. Они загородили своими телами проход и не давали отворить дверей в покои.   — Государь велел меня к себе, — приказным тоном выпалил Басманов.    — Государь велел не беспокоить его на время его занятий царскими делами. — холодно сказал один из охраны и снова замолчал.    — Да ты с кем еще пререкаться вздумал! — разъяренный Басманов был готов выхватить саблю и дать урок этим несносным слугам, но дверь вовремя отворилась и как только охрана отступила, на пороге явился сам Государь.   Его лицо было затянуто думой, тяжелой и болезненной. Обеспокоенность на его смиренном лице не давала надеяться на лучшее, однако, Басманов держал себя в руках. Опустив взгляд, он заметил в руках царя свою шапку.    — Вы почем Федора Алексеевича тут держите? — грозно спросил Иван Васильевич, оглядывая слуг так, что у них содрогалась земля перед очами.    Охрана молчала, глядя в потолок, а царь быстро переменил свое внимание на опричника в красном кафтане и с испугом на лице.    — Заходи, Федора, заходи. — повторил царь, возвращаясь к своему столу. Его походка была уже не та, что раньше, его что-то томило и ограничивало. Басманов вошел вслед за царем и последовал за ним к столу.    Иван Васильевич оглянулся на молодого человека и подал ему шапку со словами: — Зачем головными уборами разбрасываешься?   Басманов вдохнул и принял свою вещь, раскаиваясь: — Хотел тем самым дать знак, что я приду, я не мог не прийти, ты меня знаешь, Государь.    — Знаю. — ответил Иван Васильевич и сел за стол, указывая Басманову сделать то же самое, как только опричник сел, царь положил свою руку на его тонкие пальцы, сжимавшие мех на шапке и вздохнул, — Я тебя хорошо знаю, Федора, и знаю, что грешный ты человек.    — Покуда грешный, так все ради тебя, Государь. — говорил Басманов, исподлобья глядя вперед, неловко водя губами, — Опять заводишь эти разговоры, зная мое отношение к ним.   Царь молча поднял голову опричника за подбородок и заглянул в его взволнованные глаза, продолжая нравоучения: — Ты меня никогда не обманешь, ни действием, ни даже взглядом. И сейчас вижу — замышляешь что-то.   — «Вечную жизнь!» — выкрикнул бы тут же Басманов. — Вечную жизнь! — ответил ему он сам, только уже в другом теле.    — На стыке двух времен погибнешь ты, Федора, чует мое сердце. — говорит царь, отпуская голову Басманова и оборачиваясь к своим свиткам.    — Думаешь, не переживу тебя? — спросил осторожно молодой человек, вдруг в его глазах что-то заблестело, — А не от твоей ли немилости погибну, Государь?   Царь поднял на опричника глаза, он тут же нахмурился и уточил: — Боишься меня?   Басманов молчал. В его тихом отказе было только одно — жгучее желание жить, с коим он и столкнулся, когда был на волоске от смерти в сражениях и столкновениях. Федор отвел взгляд и посмотрел в неизвестность. Он перекликнулся с самим с собой, но с совершенно другим»    — Не верил я, а зря. — сказал Юсупов, зажигая сигарету. Для этого хватило бы только взгляда пламенного, но все по-старинке с зажигалкой, — Так бы и умер, не прожив и тридцати.    «— Умру я, Государь, умру, как и все, вот только если захочу. — с азартом в глазах выпалил Басманов, — в моей воле теперь выбрать жизнь али смерть.    Федор увидев блеснувший в свете свечи кинжал, покинул стул, бросился к нему и вернулся ко встревоженному царю.    — Смотри! Смотри! — приговаривал Басманов, задирая красные рукава, в его глазах горело безумие, какое спустя четыреста лет будет гореть при виде тлеющего в предсмертных муках Распутина. Федор, оголив белую как снег руку, поднес лезвие к запястью и с полной уверенностью надавил им на него.   Царь с гневом посмотрел на Басманова. И такого искреннего страха в глазах Государя не приходилось видеть никому. Кровь просочилась сквозь кожу, заставив Федора поморщиться, но она тут же остановилась, лишь одна капля упала на царский ковер и та была холодной.   Государь вскочил с места и разъяренно выкрикнул: — Ты по что колдуешь?! — царь грянул к опричнику и схватил его за ворот кафтана.    — Помилуй, Государь, я не колдун, я лишь твой слуга, самый верный и преданный. — взмолился Басманов, опускаясь на колени. Иван Васильевич отпустил ворот и взялся за волосы. Он видел эти неполненные страхом глаза и услышал только тихий шепот сквозь дрожащие губы: — Я жить хочу.   Как только царь отпустил волосы Федора, он опустил голову и по его щеке скатилась одинокая слеза, упала на подол кафтана и за тем последовало лишь неровное дыхание юноши. Царь вернулся к столу и взялся за свитки.    Басманов, встав с колен, глянул на царский кинжал и положил его на тумбу, продолжая стоять и созерцать с тишиной.    — Ступай, Федора, тебе надо прийти в себя, а потом поговорим. — спокойно сказал царь, даже не взглянув на опричника, а тот в свою очередь поклонился от сердца в пояс и крепким шагом ушел за порог.   — Переживу, я вас всех переживу! — пронеслось в голове Басманова, когда вспыхнула его холодная кровь»    — Пережил же все таки. — с улыбкой сказал Юсупов, глядя в отражение. Меж городских огней пылали еще и фейерверки, а напротив себя в стекле Феликс видел лишь Басманова.    Не успел в подвале Юсупов поведать Распутину о правде своей судьбы, что он намного дольше жил чем Александр «Благословенный», что ему не нужна ни чья милость, и рук он уже нацеловал вдоволь, он сам себе бог, он сам себе судья.