Глава 8. Передышка

      Прошло три дня. Три дня, прожитые как в тяжелом сиропе, где каждое движение требовало усилий, а тишина между словами гудела воспоминанием о булькающем смешке. Первые две ночи были пыткой. Они спали, сбившись в кучу большой комнате зала, а сам сон был тонким и тревожным. Каждый скрип старых бревен заставлял их вскакивать, сердце замирать. Каждый шорох за окном заставлял вцепляться в край одеяла. Они просыпались от несуществующих звуков, прислушивались к глубокой, настороженной тишине дома, в которой теперь чудилось дыхание чего-то древнего и незримого. Тени от ночника отбрасывали на стены причудливые, пугающие очертания, и каждую из них можно было принять за ту синеватую фигурку. Иван и Демид продолжали хранить тайны, каждый свою – первый о том, что в ту ночь, он был уверен, видел хозяина дома, второй о том, что вспомнил о потерянной в лесу и найденной на пороге плюшке. И оба они винили себя за то, что стали причиной общего страха – один решил пошутить и закрыл дверь, второй влез в окно, призвав то, что они не были готовы увидеть.       Оказалось, за три дня можно привыкнуть к страху. Не победить его, конечно, но впустить, как тихого и не очень-то желанного соседа, и научиться жить, помня о его присутствии за спиной. Леша тогда просто предложил: «Значит, так. Паника – максимально фиговый советчик. Мы здесь живем и будем жить. Будем прислушиваться.» На третью ночь усталость взяла свое. Их тела просто-напросто сдались. Все они, выжатые напряжением и адреналином уснули ранним вечером долгим, беспробудным сном.       Парни проснулись рано-рано утром по будильникам, когда прокричал только первый петух.       Иван проснулся первым от тихой, но настойчивой вибрации будильника в телефоне. За окном была та предрассветная синева, когда мир кажется вырезанным из мокрого картона – без цвета, без глубины, только силуэты. Он лежал секунду, прислушиваясь к редкому, ровному дыханию вокруг. Ася спала, прижавшись лбом к его плечу, ее лицо было разглажено сном, без тени недавнего ужаса.       «Выспится», – с облегчением подумал он.       Осторожно он высвободил руку и встал. Его примеру последовали Леша и Демид, которых тоже разбудили их телефоны. Мужской взгляд, быстрый и понимающий, пробежал между ними. Ни слова. Только кивки. План «Рыбалка» в силе.       Они одевались в полной тишине, на цыпочках. Звук застегивающейся молнии казался им оглушительным. Демид, натягивая футболку, задел ногой кружку на полу – все трое замерли, затаив дыхание. Но девушки, укутанные в одеяла, лишь глубже зарылись в подушки. Буян, спавший у порога в зал, поднял голову, уставился на них умными, вопрошающими глазами. Иван показал пальцем к двери, затем к себе – мол, «иди с нами». Пес вздохнул, встал, потянулся и бесшумно последовал за ними в сени.       На кухне пахло вчерашним чаем. Они наскоро собрали рюкзаки: термосы, бутерброды, которые Агата заботливо приготовила с вечера «на всякий случай», складной нож, аптечка. Иван оставил на столе записку, написанную крупным, четким почерком:       «Уехали с Михаилом Петровичем на озеро. Вернемся к обеду. Не скучайте. И не лезьте в окна.»       Последнюю фразу дописал Демид. Дали Буяну указание – за девочками следить, в обиду не давать, и на улицу вышли.       На улице воздух был чистым, пьянящим. Он смывал остатки затхлого страха из дома. Небо на востоке только-только начинало розоветь. Во дворе уже стояла знакомая «буханка».       – Живы, орлы? – бросил им Михаил Петрович, оглядывая с ног до головы. Его прищуренный взгляд был красноречивее любых вопросов. Он видел эти тени под глазами, эту новую, напряженную собранность в их движениях. – А то видок у вас, будто не спали, а на картошке ночной работали.       – Спали, – буркнул Иван, забрасывая рюкзаки в кузов. – Как убитые.       – Ну, и ладно, – удовлетворенно кивнул Михаил. – Значит, отходняк прошел. А то Степанида говорила, мол, перепугались чего-то. Домового, что ли, увидели? – Он сказал это с такой нарочитой небрежностью, что стало ясно – знает. И, возможно, знает больше, чем говорит.       – Что-то вроде того, – уклончиво ответил Леша, усаживаясь в салон.       Михаил Петрович только хмыкнул, дал по газам, и «буханка» рванула в сторону леса, оставляя за собой хвост пыли, позолоченной первыми лучами солнца.       Дорога петляла сначала по краю деревни, мимо спящих домов, потом нырнула в лесную чащу. Здесь было еще прохладно и темно. Стволы сосен, обожженные низким солнцем, стояли, как черные колонны заброшенного храма.       Первые полчаса ехали молча, каждый погруженный в свои мысли, наблюдая, как мир за окном постепенно оживает. Потом Демид, глядя на мелькающие деревья, не выдержал:       – Михаил Петрович, а про озеро что? Говорили же, историю расскажете. Чем мы, собственно, будем сегодня щуку гипнотизировать – местными байками?       Михаил Петрович, не отрываясь от дороги, усмехнулся.       – Озеро... Оно у нас за Черным бором. Не потому что лес черный – сосны как сосны. А потому что берег там – торфяник, земля темная-темная, почти черная. И вода... чистая, конечно, но если смотреть с высоты – как черное зеркало. Красиво.       Он сделал паузу, будто собираясь с мыслями, и его голос приобрел размеренность сказителя.       – А история старая. Еще мои деды сказывали. Жил тут, на берегу, рыбак один, Елисеем звали. Мужик был одинокий, тихий, с рекой и озером как с родней разговаривал. И была у него невеста, красавица, из дальнего села. Аленушкой звали. Свадьбу назначили на Петров день. Да вот беда – накануне Елисей пошел на озеро сети проверить, да замешкался. Спустился туман с реки, густой такой, молочный, и сбил его с тропы. Бродил он, бродил, вышел не к своему берегу, а к самому глубокому омуту, что Черной Пастью зовется.       Все в салоне затихли, прислушиваясь.       – И видит, – продолжил Михаил Петрович, понизив голос, – Сидит на камне у воды девушка. Не Аленушка его. Другая. Волосы до пят, цвета спелой ржи, нагая совсем, красивая до одури. И поет. Голос – заслушаешься, до мурашек. Елисей, дурак, подошел ближе. А она обернулась. А глаза... пустые. Это русалка была, говорят.       – И что? Утащила? – не удержался Леша, хотя по тону Михаила было ясно, что не все так просто.       – Нет, – покачал головой мужчина. – Не утащила. Заговорила. Говорит: «Полюби меня, Елисей, я вечно молодая, петь умею, танцевать. Оставь свою земную невесту». А он, хоть и испугался, а стоит на своем: «Не могу, – говорит, – слово дал, сердце отдал». Рассердилась тогда русалка. Не стала его топить. А наложила зарок. «Ладно, – говорит. – Женись на своей. Но знай: пока жива любовь ваша, чиста и верна – озеро будет вас кормить, рыбой полниться. Но если изменишь, если любовь остынет да станет черной, как этот берег – озеро станет бесплодным, а твой род забудет дорогу к этой воде». И исчезла.       Михаил Петрович свернул на более узкую, почти исчезающую колею.       – Ну и? – спросил Демид, в голосе которого проснулся неподдельный интерес.       – А Елисей женился на Аленушке. Жили долго, любили крепко. И рыба в озере, и правда, всегда водилась знатная. И дети их, и внуки тут рыбачили. Пока... – Михаил вздохнул. – Пока лет тридцать назад не начался разлад. Ссоры, измены, семьи рушиться стали. И рыба... не то чтобы совсем пропала, но крупная, царская, будто ушла. Старики говорят – зарок тот еще действует. Озеро чувствует. Оно не злое. Оно... обидчивое. И верное. Любит, когда к нему с чистым сердцем приходят. Не за добычей, а за тишиной. За покоем. Вот такая сказка. А щука тут и сейчас водится. Если знать, где искать, и если... с уважением. Ну что, орлы, пошли уважать?       Михаил Петрович остановил «буханку» на небольшой поляне. Дальше, меж вековых сосен и папоротников в рост человека, вела узкая, едва заметная тропинка, ведущая под уклон.       – Пешком отсюда, орлы. Последние сто метров – самые чистые, – сказал он, глуша мотор.              Тишина, обрушившаяся после рева двигателя, была почти физической. Ее нарушало только пение птиц и далекий шум воды.       Они выгрузились, взвалили рюкзаки и снасти. Воздух здесь пах иначе, чем в деревне – не хвоей и землей, а влажным мхом, прохладой и чем-то минеральным.       – Берег как на ощупь? – спросил Леша, ступая по упругому ковру из хвои.       – Как масло, – ответил Михаил Петрович. – Не поскользнитесь. И смотрите под ноги – туристов тут не бывало лет двадцать, змеи любят такие места.       Тропинка вывела их к воде внезапно. Словно лес раздвинулся, открыв картину неземной, суровой красоты.       Озеро лежало в глубокой чаше, окруженное темным, почти фиолетовым в тени бором. Вода была зеркальной. В ней, не искажаясь, отражалось высокое, уже яркое небо и краешек леса, создавая иллюзию двойного дна. Поверхность была абсолютно гладкой, без единой ряби. Тишина над озером висела особая, священная.       – Вау... – выдохнул Демид, делая небольшую запись на камеру телефона. – Это... как в другую реальность попали.       – Красиво, – согласился Иван, его взгляд оценивал подходы к воде, ища удобное место.       – И глухо, – добавил Леша, и в его голосе прозвучала не тревога, а уважение. – Как в храме.       Михаил Петрович кивнул, удовлетворенный их реакцией.       – Вот. А теперь забудьте про красоту. Работать будем. Рыба тут не дура, чует настроение. Демидка, твоя трескотня ее распугает за версту.       Мужчина выбрал небольшой песчаный мысок, где черный торфяной берег уступал место светлому песку. Развели маленький, аккуратный костер не для жара, а для духа – дымок отгонял мошку. Иван, как самый методичный, принялся раскладывать снасти. Леша изучал старые, притопленные коряги у берега – идеальные места для засады хищника. Демид, получив строгий наказ «не топать», снял обувь и зашел в воду по щиколотку, аж передернувшись от холода.       – Бр-р-р! Здесь же ледяное!       – Родниковое, из-под торфа, – пояснил Михаил, насаживая на крючок живца с ловкостью, приходящей с опытом. – Поэтому и рыба здоровая, сильная. Иван, смотри как делаю. Не нанизывай, как шашлык, пусть шевелится, играет.       Рыбалка началась неспешно. Первый час был временем тишины, терпения и обучения. Михаил Петрович оказался неожиданно терпеливым учителем.       – Леша, не дергай. Щука – она как баба Степанида: подойдет, постоит, посмотрит, пошевелит губами, и только потом, если решит, что ты ее достоин, возьмет. Расслабиться надо.       Удержался ли Демид от шутки про это? Нет.       – Демид, черт тебя дери, не маши удочкой как световым мечом! Ты не Звездные войны снимаешь, ты рыбу ловишь!       Вздохнул Михаил Петрович и повернулся к последнему.       – Иван... с тобой-то даже говорить нечего. Ты родился с удочкой в руках, что ли? – это было высшей похвалой.       Первым поймал Леша. Не щуку, а хорошего, бойкого окуня. Леска натянулась, удилище согнулось в дугу.       – Тащи! Не ослабляй! Аккуратно! – скомандовал Михаил, уже вставая.       Леша, сосредоточенный, со стиснутыми зубами, выуживал, чувствуя упругую силу на другом конце. Когда серебристо-полосатый боец оказался на берегу, все разразились негромкими, но искренними поздравлениями. Леша держал еще трепещущую рыбу в руках, и на его обычно серьезном лице было детское, чистое восхищение.       Михаил помог ловко снять окуня с крючка, забросив рыбу в уже подготовленное ведро с водой.       Потом клюнуло у Ивана – уже на спиннинг. Борьба была короткой, но яростной. Из черной воды, брызгая алмазами на солнце, вылетела не щука, а красавец-язь, золотистый, с красными плавниками. Вот тут уже восторгу не было границ. Даже Иван не сдержал широкой, открытой улыбки.       – Вот это да! – заорал Демид, забыв про тишину. – Авронин, ты легенда!       Пока рыба была на кукане, а на костре уже шумел походный чайник, наступила та самая, комфортная мужская пауза. Сидели молча, курили – Демид свои электронные, Иван – обычные, которыми поделился Михаил Петрович. Леша на озеро смотрел. Здесь было просто, ясно и по-честному.       – А ведь правда, – тихо сказал Демид, глядя на отражение леса в воде. – Место... особенное. Чувствуется.       – Ты прозвучал совсем как Ася, – хмыкнул Леша.       – Вся Малиновка такая, – отозвался Михаил Петрович, затягиваясь самокруткой. – Вы только прикоснулись. Оно тут... живое. Не злое. Но обидчивое. Как эта русалка в сказке. Ты с уважением – оно тебе и рыбу даст, и тишину, и покой. Начнешь выеживаться, глупости делать... само напомнит.       Он посмотрел на них по очереди.       – Вот вы с той ночью... Это оно вам напомнило. Что вы тут не хозяева. Гости. И гостить надо умеючи.       Иван кивнул, глядя на свои руки в царапинах.       – Учимся.       И почти как награда за это молчаливое понимание, уже перед самым отъездом, мощно, без раздумий клюнуло на снасть Михаила Петровича. Борьба была не на жизнь, а на смерть. Леска пела, срываясь с катушки. Все вскочили, затаив дыхание. Михаил Петрович, красный от натуги, но с каменным спокойствием на лице, вываживал минут десять, заходя в ледяную воду. И вот она – огромная, зубастая, извивающаяся зелено-серая торпеда – оказалась на берегу. Это была настоящая хозяйка озера.       Все обступили, рассматривая ее с почтительным ужасом.       – Вот... красавица, – выдохнул Демид.       – Не красавица, – поправил Михаил, аккуратно сжимая жаберные крышки. – Царица. Не разговаривает разве что, как в сказке про Емелю.       – Так у нас есть один сказочный персонаж, – ехидно заулыбался Демид.       – Только попробуй, – процедил Ваня.       – Иван-дурак. – с широкой улыбкой проговорил Демид. – Попробуешь разговорить царицу?       На это Ваня, конечно, не ответил. Под усмешки Леши и Михаила Петровича он только зачерпнул холодной воды в пустую кастрюлю и запустил ее в убегающего Демида, который просил этого не делать.       – Куда вы ее? – спросил Леша.       – Отпущу, – Михаил удивленно поднял брови. – Отпущу, конечно. Такую взять – все озеро обидится. Мы свою долю взяли. – он ловко извлек крючок и, придерживая мощную рыбу в воде, дал ей отдышаться.       Пока щука-царица возвращалась в свои черные глубины, на их маленьком костре уже шумела уха. Сварили ее по-походному, азартно и быстро: в котелок с водой – нарезанную картошку, бросили мелкого окунька и ершей, пойманных почти для забавы. Михаил Петрович, щепоткой соли и парой лавровых листов из заветного кармана телогрейки, совершил финальный ритуал. Варилось все недолго, пока рыба не разварилась в ароматный бульон. Ели прямо из котелка, зачерпывая жестяными кружками, обжигаясь и причмокивая. Уха получилась волшебной – не просто едой, а продолжением этого утра: пахла дымком и той дикой свободой, что бывает только в лесу. Никто не говорил, что это лучшая уха в жизни, но каждый, доев свою порцию, чувствовал именно это. Сытые, пропахшие дымом и рыбой, с той особой, мирной усталостью в мышцах, они потушили костер, собрали снасти и молча, уже без лишних слов, двинулись по тропе к «буханке». Озеро осталось позади – черное зеркало, хранящее их короткую передышку. Они увозили не только пару окуней для девушек, но и какое-то новое, еще не сформулированное понимание: здесь, в Малиновке, можно дышать полной грудью. Если знаешь, как.       В «буханке» на обратном пути уже не было тягостного молчания. Они делились впечатлениями, хвастались, особенно Демид, который так ничего и не поймал, смеялись над неудачами.       Они вернулись уже после полудня. В небольшом ведре у них плескалась пара увесистых окуней и язь – «девочкам на уху», как сказал Михаил Петрович.       Дом не встретил их тишиной – девушки уже поднялись. Ася, увидев их, просияла.       – Рыбаки наши! Ну что, победили водную стихию?       Леша, с торжественным видом, кивнул на ведро с еще живой, шевелящей жабрами рыбой.       – Вот, полюбуйтесь. На ужин.       Эффект был неожиданным. Лиля ахнула и отшатнулась. Агата скривилась. Ася же сначала замерла, а потом на ее лице появилось выражение негодования, смешанного с ужасом.       – Вы что, с ума сошли?! – ее голос взвизгнул. – Они же еще живые! Вы их сейчас при мне убивать будете? Нет, нет, нет!       – Ась, так это же рыба... для еды... – начал было Демид, но попал под ледяной взгляд Агаты.       – Выпустить! Немедленно! – Ася уже хватала ведро из рук ошалевшего Ивана. – В бочку! За баней дождевая вода стоит! Пусть живут!       Леша и Демид переглянулись и, кажется, оба с трудом сдержались, чтобы не покрутить пальцем у виска.       – Ладно, – сдался Иван, проводя рукой по лицу. – Пусть живут. Наши личные мавки в бочке. Только смотри, Ась, чтобы они нам потом по ночам петь не начали.

🙤 · ⎯⎯⎯⎯⎯⎯ 🙤🙦 ⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯ · 🙦

      К полудню жара в Малиновке стала материальной. Она висела в воздухе густым, дрожащим маревом, заставляя далекий лес по краю поляны струиться и плавиться, как мираж. Солнце било в макушку, превращая тень от дома в узкую, бесполезную полоску. Воздух, тяжелый и влажный, пах нагретой смолой, пыльцой и зреющей земляникой где-то в траве. Даже птицы умолкли, укрывшись в глубине крон. Единственным движением были ленивые, пьяные от зноя пчелы, да порывы ветра, который шел не с неба, а будто из леса, неся с собой обещание прохлады и запах тайги.       Именно в такую погоду Леша, спасаясь в полумраке сарая, наткнулся на что-то большое, мягкое и пыльное. Он откинул старый брезент, и в луче света, пробившегося сквозь щель, увидел синий рулон. Это был каркасный бассейн. Приличных размеров, в целлофане.       – Эй, ребят! – крикнул он, выкатывая находку на свет. – Посмотрите, какая штука завалялась!       Ася, сидевшая на крыльце с раскрытым дневником на коленях, подняла голову. Ее взгляд упал на синеву, и лицо озарилось, будто внутри нее включили лампочку.       – Батюшки! – вырвалось у нее, и она вскочила так резко, что тетрадь полетела на пол. – Да это же наш бассейн! Леш, ты волшебник! Мы его с родителями три лета назад притащили, все собирались… Ваня! Демид! Тревога! Обнаружено спасение от термической смерти! Идея, как искра, проскочила по сухой траве общего настроения. Мысль о черной, ледяной воде озера была еще свежа и прекрасна, но ехать далеко не хотелось. А вот свой, частный бассейн…       – Годится, – заключил Иван, откладывая в сторону секатор. – Ставим. Но, Ась, без твоей магии. Только инструкция и трезвый расчет.       Место выбрали на относительно ровном пятачке за домом, между корявой яблоней и бревенчатой стеной бани. Началось. Процесс сборки большого бассейна стал чистейшим абсурдом, разыгрываемым на мини-сцене под открытым небом.       Иван скреплял вертикальные стойки. Леша держал их, но под весом металла они норовили сложиться, как ножницы.       – Леша, вертикально! – сквозь зубы процедил Иван, ловя уезжающую трубку. – Ты ее клонишь, как Пизанскую башню!       – Я не клоню! Она сама! – Леша перехватил стойку двумя руками, мышцы на его предплечьях напряглись. – Может, это у тебя фундамент кривой?       Демид, отсняв первые кадры «Битвы титанов», не выдержал и полез помогать.       – Мужики, вы тут как два бегемота в стеклянном магазине. Дай-ка я… Опа!       Он попытался вдеть горизонтальную распорку, но та, сорвавшись, со звонким звуком шлепнула его по кроссовку. Демид вскрикнул, подпрыгнул на одной ноге.       – Браво, – без эмоций констатировал Леша, все еще удерживая шатающуюся конструкцию. – Теперь у нас хромая рабочая сила.       – Да ты вообще не в то отверстие палку суешь! – буркнул Иван, прижимая стойку плечом.       – Ага, а может это ты своей палкой не в нужное отверстие попадаешь? – фыркнул Демид, потирая ногу.       Иван лишь поднял бровь, выразительно взглянув на него. В этот момент из-за угла, балансируя с подносом, на котором стояли три стакана с морсом, появилась Ася.       – Мальчики! – возвестила она, ставя напитки на пень. – Я, в принципе, за свободу творчества, но слушать аудиоверсию инструкции по неправильной сборке с похабным подтекстом – это уже слишком. Пейте. Охлаждайте пыл. И соберите, пожалуйста, этот спасительный резервуар, а то мы с девочками тихо превращаемся в одну большую лужу.       Хохот снял напряжение. Морс, терпкий, с мятой и смородиной, вернул ясность мысли. Через полчаса, под аккомпанемент уже более добродушных подначек и с опорой на внезапно обретенную инструкцию, которую Агата обнаружила, нарисованную прямо на внутренней стороне коробки, каркас вырос в приземистый, прочный круг. Оставалось самое деликатное: расстелить и расправить синее полотнище бассейна.       Пока парни, втроем встав по краям, воевали с упрямым бассейном, подошли Лиля и Агата.       – Мы тут ненадолго, – тихо сказала Лиля, кивнув в сторону леса за огородом. Там, на опушке, стояла старая береза, которую местные звали «канделябром». – Хочу поймать свет. Он сейчас скользит по стволу почти горизонтально.       – И я, – добавила Агата, поправляя солнцезащитные очки. – Подышать хочу. И… мысли разложить по полочкам.       Иван, услышав это, оторвался от борьбы с полотном и обернулся. Его взгляд скользнул по девушкам, потом ушел в зеленую стену чащи. В эту жару она казалась не прохладной, а подозрительно тихой.       – Девочки… – начал он, и в голосе прозвучала привычная, натренированная тревога.       – Мы в ста метрах, Ваня, – мягко, но не оставляя пространства для возражений, сказала Агата. – От края картошки нас будет видно. И, в качестве страховки… – она прищелкнула пальцами. Буян, растекшийся тюленем в тени крыльца, мгновенно поднял голову. – Идет с нами тяжелая артиллерия.       Парни переглянулись. Но вид спокойной Агаты и твердой, невозмутимой Лили был убедителен.       – Полчаса, – сдался Леша, вытирая лоб тыльной стороной ладони. – Час максимум. Не больше.       – И если что – орите, – добавил Иван, прижимая край бассейна коленом. – Орите так, чтобы у нас здесь уши заложило. Понятно?       – Понятно, капитан, – улыбнулась Лиля, и девушки, сопровождаемые Буяном, чье появление сразу сделало прогулку серьезной экспедицией, направились к краю поляны.       Ася, наблюдая за их уходом, покачала головой, но ничего не сказала. У нее самой сегодня не было настроения лезть в чащу. Она повернулась к своему новому фронту работ – вынесенному во двор столику, заваленному мисками, пакетами со специями и огромным противнем, на котором лежали ровные, розовые кубики свинины. Она закатала рукава и с видом жрицы, готовящей священную трапезу, погрузила руки в миску с маринадом. Запах тут же пополз по двору – чеснок, лук, паприка, что-то кисло-сладкое. Это был простой, бесхитростный аромат счастья.

🙤 · ⎯⎯⎯⎯⎯⎯ 🙤🙦 ⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯ · 🙦

      Тень под «канделябром» была благословением. Она была не просто прохладной, а глубокой, вязкой, как теплая вода. Лиля сбросила кеды и босыми ступнями вжалась во влажный, упругий мох у корней. Она достала из рюкзака скетчбук, маленькую походную акварель и баночку с водой, которую наполнила из ручья, звонко бегущего чуть поодаль. Буян, выполнив ритуал обнюхивания периметра, улегся между ними, положив тяжелую голову на лапы, но глаза его, прищуренные, оставались открытыми, а уши – повернутыми в глубь леса.       Агата прислонилась спиной к шершавому, прохладному стволу, достала свой потрепанный, в кожаной обложке блокнот. Сначала они молчали. Было слышно, как где-то у дома Демид что-то кричит, смех, плеск воды из шланга. Здесь же царил иной звуковой ландшафт: жужжание мошки в солнечном столбе, пробившемся сквозь листву, далекий стук дятла, шелест страниц под кистью Лили. Она уверенными, легкими движениями набрасывала форму дерева.       – Что ловишь сегодня? – наконец спросила она, не отрываясь, проводя тонкой кисточкой по прожилке на листе.       – Все подряд, – ответила Агата, ее ручка быстро бежала по бумаге. – Детали. Атмосферу. То, что было. Пока свежо в памяти – надо записать. Может, получится разложить по полочкам и тогда будет… Меньше похоже на кошмар, и больше – на рабочий материал.       – И как материал? – Лиля на мгновение оторвалась от рисунка, ее карие глаза в тени казались темными, как лесная вода. – Веришь теперь? По-настоящему?       Агата отложила ручку, потерла переносицу. Она смотрела на блики, танцующие на замшелом пне.       – Не в сказочных персонажей. Но… в сам факт аномалии. В то, что здесь законы восприятия… дают сбой. Или включают какие-то забытые режимы. – она сделала паузу, подбирая слова. – У меня было что-то похожее однажды. Давно. Я никому не рассказывала. Даже Демиду.       И под аккомпанемент лесной симфонии Агата поведала историю. Не спеша, с журналистской четкостью деталей.       Восемь лет назад.       Тишина в большой, пустой квартире была не мирной, а выжидающей. Она гудела в ушах двенадцатилетней Агаты, лежавшей в слишком большой кровати. Отец – архитектор-реставратор – был в экспедиции на Алтае. Мать, корпоративный юрист, застряла на работе в офисе, как это часто бывало.       Агата не боялась темноты. Она боялась нарушения порядка. В их доме, где каждая книга, каждый чертеж имел свое место, беспорядок был синонимом катастрофы.       И оно случилось. Негромко, четко, неоспоримо.       Скрип.       Знакомый звук деревянной полки в отцовском кабинете, слегка прогибающейся под весом тяжелых томов.       Агата замерла, превратившись в один большой слух. Может, дом осел? Старый, дореволюционный…       Тук. Тук-тук.       Мягкий, но отчетливый стук. Корешок об корешок. Так переставляют книги, бережно, подушечками пальцев, не чтобы швырнуть, а чтобы расставить. Методично. Не спеша.       Это не дом. Кто-то в кабинете.       Ледяная волна страха окатила ее с головы до ног, но следом, как это часто бывает у детей, пришла странная, ясная решимость. Проверить. Мама говорила: «Страх – от незнания. Узнай – и станет легче».       Она встала. Пол был холодным. В прихожей, на мраморной консоли, стояла тяжелая бронзовая лампа в виде совы – семейная реликвия, весившая, как гиря. Агата сняла абажур, оставив голый, холодный металл в руке. Это было оружие. И фонарь.       Темный коридор казался бесконечным. Дверь в кабинет была приоткрыта на щелочку, из-под нее – полоса абсолютной темноты. Изнутри пахло. Не так, как днем. Днем пахло кофе, бумагой, отцовским табаком. Сейчас – пылью и сухим пергаментом. Резкий, чуждый запах старого архива или… библиотеки.       Сердце колотилось где-то в горле. Она толкнула дверь плечом.       Щелк. Включился свет от ее лампы-совы. Луч, жесткий и узкий, врезался в темноту. Кабинет был пуст. Книги на полках стояли ровными, незыблемыми рядами. Но в воздухе, в луче света, танцевали миллионы пылинок, взметнувшиеся, будто от недавнего движения. И тогда луч упал на отцовский рабочий стол, огромный, дубовый. Его всегда перед уходом начисто вытирали. Сейчас он был идеально чист. И пуст.       Кроме одной вещи.       Прямо по центру, на зеленом сукне, лежала раскрытая книга. Толстенный фолиант в темно-коричневом переплете с потертым золотым тиснением – отцовский труд по символике северной русской резьбы. Он был раскрыт примерно на середине.       Агата, забыв про страх, сделала шаг вперед. Луч света дрогнул на странице. Там была гравюра. Четкая, выполненная уверенной рукой гравера. Изображение женской фигуры с поднятыми к небу руками, в длинном, струящемся одеянии, с птицами по сторонам. Под изображением стояла подпись: «Берегиня. Дух-защитница дома. Резной образ с фронтона избы, д. Заречная, Енисейская губ., XIX в.»       Лик у «Берегини» был строгим, но не злым. Смотрящим прямо на того, кто открыл книгу. Агата стояла, не дыша. Страх сменился глухим, всепоглощающим изумлением. Это был не взлом.       Она так и не решилась прикоснуться к книге. Просто стояла, пока луч лампы не начал мигать. Тогда она, пятясь, вышла из кабинета, закрыла дверь и просидела до утра на кухне под включенным светом и тихим голосом диктора из радио, не в силах пошевелиться.       Утром книга лежала на своем обычном месте, в самом конце полки. Стол был чист. Запах выветрился. Мать, вернувшись, ничего не заметила.       – Я тогда все списала на сквозняк, на воображение, – закончила Агата, и ее голос прозвучал тверже. – Но с тех пор тишина в пустом пространстве… она для меня не пустота. Она насыщенная. Просто наполненная не тем, что видно. Я бы сейчас назвала это «психогеографией». Место впитывает память, привычки, эмоции. И иногда, при определенных условиях… воспроизводит их. Как очень четкое, очень реальное эхо. Возможно, и здесь все так. Дневник бабушки Аси… это инструкция по взаимодействию с коллективным, очень громким эхом этого места.       Лиля слушала, ее кисть замерла в воздухе, капля акварели – смесь охры и умбры – упала на бумагу, расплывшись небрежным пятном. Она даже не заметила. Буян тихо вздохнул, его хвост один раз ударил по земле.       – Эхо, которое может укусить, судя по всему, – прошептала Лиля.       – Или помочь, – добавила Агата, глядя на рисунок, где пятно превращалось в причудливый сучок. – Как та книга. Может, это была не угроза. Я не знаю, это все звучит максимально странно, на самом деле… Может быть, мы просто не всегда умеем читать знаки, и Ася со своими звездами на самом деле права?       Они замолчали. Тишина между ними теперь была содержательной, наполненной обдумыванием. Потом Агата, глядя на Лилины пальцы, снова взявшие кисть, спросила уже совсем другим, теплым, почти сестринским тоном:       – А у вас с нашим суровым историком… Стало наконец более серьезно? Пошло вглубь, а не вширь?       Лиля слегка покраснела, но улыбка тронула уголки ее губ. Она сделала несколько точных мазков, добавляя теней под ветвями.       – Да, кажется… всерьез. Он… он не тот, кем кажется. Под этой броней из дат и фактов… он очень… надежный. И когда он забывает, что нужно быть сдержанным ученым… – она запнулась, и румянец стал ярче, аж до кончиков ушей. – В общем, да. Всерьез. И… страшно даже произносить это вслух… но очень хорошо.       – Я рада, – сказала Агата просто, и в ее глазах отразилась неподдельная нежность. – Вы хорошая пара. Он на тебя смотрит, как… ну, как на редкую археологическую находку, если его словами. С благоговением. Даже когда хмурится и читает тебе лекцию про отличия новгородского орнамента от псковского.       Они рассмеялись, и смех их, легкий и чистый, разлетелся под сводами березы, спугнув бурундука, который с негодующим цыканьем умчался в чащу.

🙤 · ⎯⎯⎯⎯⎯⎯ 🙤🙦 ⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯ · 🙦

      Тем временем во дворе свершилось чудо. Бассейн, огромный и синий, как вырезанный кусок неба, стоял, наполняясь водой. Шланг, присоединенный к колонке, дрожал, выплескивая в него серебристые струи, которые тут же взрывались тысячами пузырьков. Парни, мокрые с головы до ног из-за того что Демид «случайно» направил шланг не в бассейн, а на Лешу, что привело к кратковременной водной войне, сидели на земле, попивая уже теплый морс и с удовлетворением глядя на свое творение.       Ася, с руками чуть ли не по локоть в маринаде, с веселой деловитостью переворачивала куски мяса, напевая какую-то бессмысленную, радостную песенку. Солнце, наконец, начало клониться к лесу, его лучи стали длинными и золотистыми, теряя убийственную жару. От леса уже тянуло ощутимой вечерней прохладой, пахло сырой землей и ночными цветами.       – Час, максимум полтора, – с видом полевого командира объявила Ася, любуясь на противень, – И у нас будет пир на весь мир! И купание! И музыка! И вообще… – она обвела взглядом дом, лес, где скрылись подруги, их довольных, уставших мужчин, – Демид, тащи нашу колонку, нам нужна музыка!       Она улыбнулась, и в ее глазах снова зажегся тот самый, непотопляемый огонек, который не могли погасить ни домовой, ни игоша. Они учили правила этой странной, живой земли. И сейчас, в этот золотой вечер, казалось, они делают свой первый, пусть и небольшой, но верный шаг. Шаг не назад, в страх, а вперед – в новую, общую для них жизнь, где чудеса были не только страшными, но и… просто частью пейзажа.       – Ладно, щас, – кивнул он, но проходя мимо Аси остановился, шутливо поморщившись. – Ой, Асия Антоновна, вымойте руки.       Девушка только рассмеялась и потянулась ладонями к его лицу, тот начал уклоняться, но в итоге чуть не поскользнулся. От падения его спасла та самая Асина рука в маринаде.       – Тьфу ты, а! – цокнул Демид, глядя на свою испачканную руку.       Он шагнул в сени, и из влажной, наполненной смехом и запахом мяса и жары попал в прохладную, знакомую полутьму дома. Контраст был почти физическим. Шум со двора сразу стал приглушенным, как из другого измерения. Здесь пахло старым деревом, сухими травами и тишиной. Он быстро вымыл руки и принялся искать портативную колонку.       Она стояла на полке у печки, рядом с синей тетрадью. Демид взял ее, и его пальцы на мгновение задержались на шершавой обложке дневника. Он отвернулся. Не сейчас. И тут, в этой внезапной тишине, его накрыло. Не страх, а что-то иное – ясное, холодное осознание, прорвавшее плотину всех его шуток и скепсиса. Он поверил. Не в абстрактное, а в то, что все, что происходило – реально. И это знание разбудило в памяти другой эпизод, заботливо упакованный много лет назад в коробку с надписью «показалось».       Девять лет назад.       Ночь после крупной ссоры родителей. Гулкий, пустой звук хлопнувшей входной двери – отец уехал в аэропорт, в долгую командировку. В квартире повисла тягучая, нездоровая тишина, которую не могли заполнить даже звуки вечернего города за окном. Мама заперлась у себя в спальне. Демид лежал в своей комнате, уставившись в потолок, по которому ползали оранжевые отблески уличных фонарей. В голове крутились обрывки обидных фраз, и комок в горле никак не хотел проглатываться.       Он долго ворочался, пытаясь найти позу, в которой мир не будет давить на грудь так сильно. Наконец, изможденный эмоциями, начал проваливаться в сон. Грань между реальностью и забытьем стала зыбкой, мысли расплылись.       И тогда он почувствовал. Четко, недвусмысленно.       Ладонь на макушке. Теплая, сухая, невероятно нежная. Медленные, успокаивающие поглаживания по волосам. Так гладила мама, когда он болел в детстве. Только… движение было каким-то другим. Более древним, плавным, безусловно любящим. В нем не было тревоги матери, которая боится за ребенка. В нем был покой. Глубокий, всеобъемлющий покой.       Демид резко открыл глаза. Комната была пуста. Только отсветы фонарей.       – Мам? – позвал он. Никто не ответил.       Сердце заколотилось уже от другого, непонятного чувства – не страха, а жгучего желания понять. Он сорвался с кровати, босиком выскочил в коридор. В гостиной, в большом папином кресле у окна, сидела мама. На ней были наушники, глаза закрыты, по щеке медленно катилась слеза. Она даже не слышала его.       Он стоял, смотря на нее, а потом медленно поднял руку и дотронулся до своих волос. Это было реально. Но объяснения не было. Никакого. Он тогда, в двенадцатилетнем максимализме, решил: сон. Наваждение от стресса. И запер это воспоминание поглубже, задвинул подальше, как неудобную, детскую глупость.       Демид стоял посреди зала бабушкиного дома, сжимая в руках холодный пластик колонки. По спине пробежали мурашки. Теперь-то он понимал. Это не показалось. Это была та же самая реальность, что и здесь. Только в городе, в родительской квартире, она проявилась единожды, робко – простым, утешающим прикосновением. А здесь, в Малиновке, где граница тоньше, а эхо громче, она принимала формы посмелее: мохнатые домовые, синеватые дети, шепчущий лес.       Если то детское прикосновение было реальным… значит, не все в этом невидимом мире было враждебным. Значит, могло быть и… добрым. Защищающим. Если только про это «нечто» не было написано в синем дневнике с надписью «берегись».       – Эй, Шулепов! Ты там уснул с колонкой? – донесся с порога веселый голос Аси. Демид вздрогнул, вынырнув из воспоминаний.       – Не-а! – крикнул он в ответ, и его голос прозвучал как-то по-новому, без привычной клоунады. Тверже. – Иду! Сейчас вам такое музыкальное сопровождение устрою! Все у меня как в эдите будете!       Он вышел на крыльцо, и солнце ударило ему в лицо. Шум, смех, запах шашлыка – мир вернулся, яркий и плотный. Но внутри Демида что-то переключилось. Он стал человеком, который знал. И это знание, как ни странно, делало его спокойнее. Он включил колонку, и во двор полились первые аккорды легкой, летней мелодии.       – Ну когда там уже Сизова с Шулеповой вернутся? – спросил он, вглядываясь вдаль, на опушку леса.       – Да скоро, – кивнул Леша. – Рыжую макушку Агатки отсюда видать.

🙤 · ⎯⎯⎯⎯⎯⎯ 🙤🙦 ⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯ · 🙦

      Вечерняя прохлада, наконец, принесла долгожданное облегчение. Воздух из раскаленного стал теплым, почти бархатным, и в нем зазвучали вечерние голоса – стрекот кузнечиков в высокой траве у забора, далекий крик коростеля в поле.       Бассейн сверкал, как огромная монета, брошенная посреди двора. Вода, после тактического маневра Демида с ведрами из бани, была уже не ледяной, а освежающе-прохладной.       – Ну что, народ, тянуть некуда! – провозгласил Демид, стоя на краю в одних плавках. – Исторический момент! Первое омовение в личном малиновском море! Кто за мной?       Он сделал пару гимнастических взмахов руками, для разгона, и с громким криком «За Малиновку!» плюхнулся в воду, подняв фонтан брызг, достигший даже мангала.       – Идиот, – беззлобно констатировал Леша, но его глаза смеялись. Он подошел к воде более осмотрительно, опустил ногу, передернул плечами от холода и лишь потом, с деловым видом, зашел целиком, сразу погрузившись по шею. – Ух… Прохладная… в самый раз.       Иван в это время занимался священнодействием у мангала. Угли прогорели до идеального жемчужно-серого цвета. Он разложил на решетке первые куски мяса, и они тут же зашипели, выпуская в воздух дразнящий дым.       – Вань, а тебе не жарко там? – крикнула ему Ася, которая уже с визгом прыгнула в бассейн. – Иди к нам!       – Кто-то же должен накормить эту ораву, – отозвался он, не отрываясь от процесса. Но он улыбнулся. Вид плещущихся друзей был хорош. – Ты лучше следи, чтоб Демид нашу колонку не утопил в порыве вдохновения.       – Он в другом вдохновении! – закричал из воды сам Демид. – Я придумал кино! «Назад в будущее: Деревенская версия»!       В этот момент с опушки вернулись Лиля и Агата. Буян шел впереди, важно неся в зубах большую шишку – трофей, видимо.       – О, а у вас тут уже аквапарк, – улыбнулась Агата, останавливаясь у края.       – Вода какая? – спросила Лиля, приседая и опуская ладонь.       – Бодрящая! – отозвался Леша, и в его голосе прозвучала редкая для него легкость. – Как после бани в сугроб.       – То что надо, – сказала Агата и, посмотрев на Лилю, кивнула. Они словно сговорились без слов. Они быстро переоделись, нацепив футболки, которые было не жалко, скинули кеды и уже сидели в воде, прислонившись к борту.       Вечер окончательно вступил в свои права. Длинные тени от дома и яблони потянулись через весь двор, и только бассейн и площадка вокруг мангала еще купались в золотистом свете. Звуки смешались в уютную симфонию: шипение мяса, плеск, смех, музыка из колонки, на которой Демид включил что-то ритмичное, и нарастающий хор вечерних насекомых.       – Значит, так, – сказал Демид, вынырнув и откинув мокрые волосы. – Предлагаю конкурс на лучшую позу для фото на фоне заката и шашлыка. Ася, ты как главный эстет, будешь судьей.       – А я чем хуже? – сделала обиженное лицо Агата.       – Ты – моя жена, автоматически в фаворитах, это нечестно!       Иван, переворачивая мясо, слушал этот гомон. Его взгляд то и дело находил Асю. Она, стоя по грудь в воде, что-то с азартом объясняла Лиле, жестикулируя. Но Иван видел не это. Он видел, как по ее плечам, выступающим из воды, побежали мурашки. Видел, как она непроизвольно поежилась, когда порыв ветра пронесся над поверхностью бассейна.       – Ась, – позвал он, и его голос, негромкий, но четкий, перебил общий смех. – Вылезай.       Она обернулась, удивленно подняв бровь.       – Чего? Я только вошла!       – Ты там уже минут двадцать. И мерзнешь. Видно невооруженным глазом.       – Да не мерзну я! – она фыркнула, но инстинктивно скрестила руки на груди. – Вода же отличная!       – Вода – чтобы освежиться, а не для того, чтобы до гусиной кожи себя доводить, – невозмутимо парировал Иван. – Выходи давай, уже губы синие.       В его тоне была та самая, железная нота, которая не обсуждалась. Ася на секунду надулась, но, встретившись с его пристальным, заботливым взглядом, сдалась. С неохотным видом она стала выбираться из бассейна. Вода с нее лилась ручьями, мокрая футболка темными пятнами прилипла к телу.       – Фу-у-х, – выдохнула она, ступив на траву. Вечерний воздух показался ей теперь почти холодным. – Ну ты доволен, садист? Выгнал из рая.       Она побрела к мангалу, оставляя на траве мокрые следы. Подойдя сзади, она без предупреждения обхватила Ивана за талию, прижавшись мокрой к его спине.       – Ай! – он вздрогнул от неожиданности и ледяного прикосновения. – Ась, ты же меня всего замочила!       – Зато мне тепло, – буркнула она, прижимаясь сильнее. – Ты же у нас как печка. Практичная и греющая. Согревай давай.       Он вздохнул – долгий, глубокий вздох, в котором была вся его усталость, вся его ответственность и та самая, огромная нежность, которую он так редко показывал.       – Вот если бы не это мясо… – пробормотал он, глядя на шипящие, покрывающиеся румяной корочкой куски, – Не его бы сейчас жарил, пока остальные плескаются.       Ася приподняла голову, ее мокрые волосы коснулись его шеи.       – Ух ты, Демиша научил? – чуть не рассмеялась она.       Иван на мгновение замолчал. Потом, не оборачиваясь, тихо и очень серьезно сказал:       – …Нет.       Ася рассмеялась, но смех ее вышел сдавленным, теплым.       – Но шашлык не бросишь, – прошептала она ему в спину. – Мы голодные. И народ… – она кивнула в сторону бассейна, где Демид пытался научить Лешу делать «бороду» из набегающей волны, – …требует хлеба и зрелищ.       Иван на секунду оторвался от мангала. Он быстро окинул взглядом двор: все были увлечены, повернуты спиной или погружены в воду. Тогда он развернулся в ее объятиях. Одной рукой все еще сжимая щипцы, другой он обхватил ее за затылок, наклонил ее и поцеловал.       Это был не мимолетный поцелуй. Это был долгий, глубокий, говорящий поцелуй. В нем была вся его тревога за нее, тоска по ее теплу, обещание защиты и немой вопрос «ты же со мной?». Ася ответила мгновенно, забыв про холод, про мокрую одежду, про все на свете. Ее руки вцепились в его футболку. В мире остались только жар углей, запах дыма и твердые, знакомые губы.       Он отпустил ее первым, чуть отстранившись. Его карие глаза в сумерках были темными, серьезными.       – Иди переодевайся, дуреха, – сказал он. – На сухое. А то точно заболеешь.       Ася, слегка оглушенная, только кивнула и побрела к дому.       В доме было тихо, прохладно и пусто. Полумрак мягко ложился на знакомые очертания мебели. Ася, дрожа теперь уже от эмоций, а не от холода, прошла в их комнату. Она стянула с себя мокрую, тяжелую футболку и повесила ее на стул, с облегчением выдохнув. Воздух комнаты коснулся обнаженной, покрытой мурашками кожи, заставив ее снова съежиться. Она потянулась за сухим полотенцем.       И в этот момент, прямо из темноты за ее спиной, что-то схватило ее.       Это было стремительно, беззвучно и абсолютно неожиданно. Сильные, горячие руки обхватили ее за талию, плотно, почти грубо, прижимая ее спину к чьей-то твердой груди. Все внутри Аси взорвалось ледяным ужасом.       Сдавленный вопль сорвался с ее губ, но ладонь – шершавая, пахнущая дымом и металлом – мгновенно и властно легла ей на рот, заглушив звук. Она замерла, парализованная животным страхом, чувствуя, как бьется ее сердце – бешено, гулко, прямо в горле.       И тогда голос, низкий, хриплый, знакомый до каждой интонации, прозвучал у самого уха, обдавая ее теплым дыханием:       – Не бойся ты, это я…       Ее развернули. И она увидела его лицо – Ивана. Без тени улыбки, с темными, серьезными глазами, в которых читалось нечто дикое, нетерпеливое, давно сдерживаемое. Это был он. Реальный, теплый, живой. Ася тут же вспыхнула, пару раз ударив смеющегося парня ладонью по груди – для профилактики.       – Я чуть не умерла, Ваня! – цокнула она, но расслабилась под его ладонями, лежащими на ее бедрах. – Ты… а мясо?       Она выдохнула, и голос ее сорвался на полушепот.       – Леша присмотрит, – так же тихо ответил Иван, не отпуская ее. Его руки скользнули с ее талии на спину, ладони прижались к ее холодной коже. – А я подумал… зачем ждать? Ты вся мокрая. И замерзла.       В его голосе не было теперь ни шутки, ни иронии. Была только плохо сдерживаемая, накопившаяся за дни тревоги и страха жажда. Жажда убедиться, что она здесь. Что она цела. Что она его.       Он не стал ничего больше говорить. Он притянул ее к себе, и на этот раз между ними не было никаких преград. Его губы нашли ее, и этот поцелуй уже не был вопросом или обещанием. Это был самый прямой, самый немой способ сказать все, что копилось внутри с той самой ночи: «Я здесь. Я никуда не отпущу. Ты – моя. И этот страх, этот холод – я заберу их у тебя. Своим теплом. Своим телом. Сейчас».       Ася обвила его шею руками, и все внутри нее отозвалось на этот немой призыв. Страх растворился, уступив место чему-то более древнему, простому и невероятно сильному. В этой темной, тихой комнате, где за стенами по-прежнему могло таиться Неведомое, они нашли свое самое простое и самое надежное убежище – друг в друге.

🙤 · ⎯⎯⎯⎯⎯⎯ 🙤🙦 ⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯ · 🙦

      Небо над Малиновкой было залито последним, теплым, медовым светом. Солнце, огромное и багровое, уже касалось верхушек дальнего леса, но его лучи еще щедро заливали двор, окрашивая все в золото и длинные, мягкие тени. Вода в бассейне сверкала, как расплавленное золото с вкраплениями небесной синевы. Первым, с громким, актерским вздохом облегчения, вылез Демид.       – Все, я капитулирую! – провозгласил он, закутываясь в огромное банное полотенце. – Дальше – только превращение в ледышку. А я должен сохранить себя для будущих шедевров.       Один за другим, с неохотой, но с ощущением полного, блаженного удовлетворения, они покидали воду. Леша подал руку Лиле, и она, улыбаясь, легко выпрыгнула на траву. Агата, отряхиваясь, потянулась к солнцу, ловя последние лучи на своей коже. Во дворе пахло водой, нагретой за день землей и тем самым, победным, дразнящим ароматом готового шашлыка, который вел свою тихую войну с запахом хвои и вечерних цветов.       Веселой, шумной гурьбой они потянулись к дому – переодеваться в сухое. Демид, вытирая голову на пороге, первым пролез в прихожую и тут же столкнулся с Асей и Иваном, выходящими из глубины дома. Они шли не спеша, плечо к плечу, освещенные косым лучом из окна. Ася, в сухой, мягкой футболке, с еще влажными, собранными в небрежный пучок волосами, светилась. Не просто улыбалась – она светилась изнутри каким-то очень тихим, очень глубоким и очень личным спокойствием. Иван шел рядом, и его обычно сдержанное, немного усталое лицо было разглажено.       Демид замер на секунду. Его опытный взгляд, сканирующий мир в поисках интересных кадров, мгновенно снял все: их расслабленные позы, это немое, плотное поле полного понимания между ними, тихое сияние Аси. И все встало на свои места. Его лицо расплылось в медленной, понимающей, чуть хитрой ухмылке. Он подождал, пока Ася, встретившись с ним взглядом и легко улыбнувшись, пройдет дальше, к девчонкам, что-то весело крича им из кухни про тарелки и соль.       Когда она скрылась, Демид шагнул к Ивану и легонько, по-дружески ткнул его кулаком в бок.       – Ну ты жук, Авронин, – прошептал он, но в его голосе не было ни капли издевки, только товарищеское одобрение и легкая, здоровая зависть. – Пока мы тут воду мутили, ты… тактические перегруппировки проводил. Молодец.       Иван, не моргнув, выдержал его взгляд. В его карих глазах, освещенных закатом, мелькнула редкая, почти что мальчишеская искорка.       – Не завидуй, Шулепов, – так же тихо парировал он, поправляя сухой рукав своей футболки.       Демид только фыркнул, хлопнул его по плечу и, оставляя за собой мокрые следы и неразборчивое бормотание, побрел переодеваться.       Через полчаса в старой, увитой хмелем беседке во дворе царило пиршество. Солнце уже почти скрылось, но небо на западе пылало алыми и персиковыми полосами, отражаясь в стекле банок с домашним лимонадом. Стол, сколоченный из грубых досок, ломился от простой, щедрой еды. В центре, на огромном блюде, дымился шашлык – румяный, с хрустящей корочкой, тот самый, о котором все мечтали последние дни. Рядом – миска с салатом из огурцов и помидоров с их же огорода, пахнущая укропом и чесноком, и горка запеченной картошки, посыпанной зеленью.       Они расселись на лавках тесным, шумным кругом. Буян устроился у ног Аси, получая свою законную долю в виде мелких кусочков. Разговоры были ленивыми, довольными. Хвалили шашлык, делились впечатлениями от бассейна, вспоминали смешные моменты установки. Даже Леша, обычно сдержанный, рассказывал, как Демид учил его «искусству волны».       – Кстати, – сказала Ася, обмакивая картошку в сметану и глядя на алое зарево за лесом. – Завтра, если что, девятое июня.       Все на секунду затихли, переваривая не дату, а ее смысл. Даже Буян поднял голову.       – И что? – спросил Демид, но уже без прежней бравады, а с легкой настороженностью.       – Русальная седмица начинается, – тихо сказала Лиля, ее взгляд скользнул к темнеющей чаще за огородом. – По дневнику бабушки... «Русалки выходят, по полям бегают. В оба гляди».       Тишина повисла на миг, но на этот раз она не была пугающей. Она была предупредительной. Как тишина перед дорогой, когда проверяешь, все ли взял.       – В оба и будем глядеть, – спокойно заключил Иван, отламывая еще кусок мяса. – И дневник почитаем завтра утром. А сегодня… – он обвел взглядом всех, сидящих в теплом кругу света от гирлянды, – …сегодня просто хорошо.       – Полностью согласна, – кивнула Агата и повернулась к мужу. – Если я увижу, как ты будешь с какой-то девкой по полю бегать, я сначала оторву ей ноги, а потом тебе – голову.       – Агат, ну, – он хмыкнул, закидывая руку за ее спину. – Я могу так только с любимой женой, в каких-нибудь… ролевых играх побегать, если ты…       Не договорил – Агата цокнула и влепила ему легкий подзатыльник для профилактики.             Остальные вновь разразились смехом.       Ася молчала. Она думала о словах бабушки.       «В оба гляди, никак в этом году невесту выбирают Хозяину Вод»