Часть 11

Это произошло в том самом коридоре, где Хината проходила сотни раз. Она знала здесь каждую половицу, каждую тень, каждый поворот. Этот коридор вёл от хозяйственных помещений к кабинету Неджи — короткий путь, которым она пользовалась, когда нужно было быстро перенести документы. Стены здесь были обиты тёмным деревом, пол покрыт идеально отполированным татами, а в нишах стояли старыми вазы — память о прошлых поколениях Хьюга. Сегодня она несла стопку свежих свитков в кабинет Неджи — обычное дело, рутина. Бумаги были тяжёлыми, пахли чернилами и деревом, и она прижимала их к груди, стараясь не уронить. В доме было тихо — советники разошлись после утреннего совещания, только где-то вдали слышались шаги прислуги, да ветер шуршал за сёдзи. Она не заметила его сразу. Шаги раздались слишком поздно — когда она уже поравнялась с нишей за тяжёлой занавесью. Резкий запах сакэ ударил в нос за секунду до того, как рука схватила её за локоть. С такой силой, что свитки посыпались на пол. Они упали с глухим стуком, разлетелись веером по татами — белая бумага, чёрные иероглифы, её работа, её гордость, всё смешалось в одну кучу. Она рванулась за ними инстинктивно, но вторая ладонь зажала рот, вдавливая её в стену. — Тсс, маленькая сучка, — прошипел голос прямо в ухо, обдавая перегаром и гнилым дыханием. — Не дёргайся. Харуко. Харуко Хьюга. Дальний родственник, старше Неджи, с вечным недовольством на лице и руками, которые всегда были чуть слишком свободны в присутствии женщин клана. Она знала его по советам, по редким встречам в коридорах, по тем взглядам, которые он бросал на неё, когда думал, что никто не видит. Она всегда старалась держаться от него подальше, избегать, не оставаться наедине. Сегодня осталась. — Тихо, тихо, — прошептал он, прижимаясь всем телом, вдавливая её в деревянную стену. Его колено втиснулось между её ног, раздвигая, лишая возможности двинуться. — Не дёргайся, и всё будет хорошо. Хината забилась. Рефлекторно, инстинктивно, не думая — просто тело само рванулось прочь, пытаясь вырваться из хватки. Но он был сильнее — намного сильнее. Мужчина, тренированный шиноби, с годами опыта за плечами. А она — просто она, слабая, испуганная, беспомощная. Он потащил её по коридору. Прочь от кабинета Неджи. Прочь от света. В тёмную нишу за тяжёлой занавесью, где хранились старые вещи — свёрнутые футоны, коробки с ненужной утварью, пыльные свитки, которые никто никогда не читал. — Неджи-сама! — попыталась крикнуть она, но ладонь задушила звук, превратив его в жалкое мычание. Занавесь упала за ними, отсекая свет. В нише было темно, пыльно, пахло затхлостью и старостью. Харуко швырнул её на пол — на груду старых футонов, которые смягчили падение, но не спасли от удара. Он навалился сверху. Тяжёлый, потный, пахнущий сакэ и потом. Одной рукой всё ещё зажимал рот, пальцы впивались в щёки, давили на челюсть. Второй рванул ворот кимоно. Ткань затрещала. Звук был страшным — разрываемой материи, разрываемой жизни, разрываемой защиты. Прохладный воздух коснулся обнажённого плеча, потом груди. Она дёрнулась, замычала, пытаясь вырваться, но он только рассмеялся — хрипло, пьяно, мерзко. — Не только Неджи может с тобой делать что хочет, — прошипел он, жадно оглядывая её тело. Глаза его блестели в полумраке — маслянисто, похотливо, страшно. — Каждый в клане может пустить тебя по кругу. Ты же общая игрушка, да? Для всех нас. Его рука впилась в грудь. Сжимая до боли, грубо, собственнически, не спрашивая, не заботясь. Пальцы вдавливались в плоть, оставляя синяки, перекатывали сосок, дёргали. Хината забилась сильнее — отчаянно, исступлённо, теряя остатки самообладания. Она пыталась отползти, но он сидел на ней верхом, прижимая бёдрами, не давая двинуться. Пыталась укусить его ладонь — зубы скользнули по коже, не причинив вреда. Он только рассмеялся снова. — Что, не нравится? — прохрипел он ей в ухо. — А Неджи нравится? Думаешь, он тебя любит? Он тебя даже женой не считает. Ты для него просто кусок мяса, как и для всех нас. Слова падали в душу, как капли кислоты. Она хотела крикнуть, что это неправда. Хотела сказать, что Неджи заботится о ней, что он лечит её раны, что он держит её за руку, что он называет своей. Хотела — но не могла. Только мычала сквозь ладонь, только дёргалась под ним, только чувствовала, как слёзы текут по вискам в пыль старых футонов. Свободной рукой Харуко ударил её по лицу. Голова мотнулась в сторону, в глазах вспыхнули яркие искры — белые, оранжевые, красные. Боль взорвалась в скуле, разлилась по щеке, по виску. А из носа хлынуло тёплое, солёное, густое. Кровь. Она потекла по губам — тёплая, солёная, металлическая на вкус. Потекла по подбородку, закапала на разорванное кимоно, на обнажённую грудь, на пыльные футоны внизу. — Будешь дёргаться — хуже будет, — пообещал он, разрывая кимоно ниже, обнажая живот. Ткань трещала, поддавалась, открывала всё новые участки тела — бледную кожу, дрожащие мышцы, пупок, край бёдер. — Лежи смирно, и, может, быстро кончу. Он наклонился к её шее, втянул носом запах, лизнул кожу — мокро, отвратительно. Рука его шарила по её телу, сжимала, трогала, лезла туда, куда не имела права. Хината смотрела в потолок. Там, в полумраке, виднелись деревянные балки, пыльная паутина, тени. Она смотрела на них и чувствовала, как мир сужается. Сужается до одной точки. До боли. До страха. До беспомощности. Она не могла пошевелиться. Не могла закричать. Не могла... Дверь кабинета Неджи была так близко. Несколько метров по коридору. Несколько шагов. Там было светло, там пахло бумагой и им, там было безопасно. Так близко. И так бесконечно далеко. Она закрыла глаза. Последнее, что мелькнуло в голове перед тем, как провалиться в чёрную пустоту отчаяния — его имя. Неджи...

***

А в кабинете Неджи вдруг стало тихо. Он сидел за столом, разбирая утренние отчёты, и вдруг поднял голову. Перо замерло в руке. Воздух изменился. Что-то было не так. Тишина стала другой. Не спокойной, не рабочей, не привычной. Напряжённой. Звенящей. Тишиной, которая кричит. Он прислушался — не ушами, а тем внутренним чувством, которое годами оттачивал в боях. Что-то было не так. Что-то случилось. Где Хината? Он только что отправил её за документами. Она должна была вернуться. Должна была быть здесь, у его ног, с бумагами. Её не было. Неджи встал. Бьякуган активировался сам собой — даже не усилием воли, а рефлексом, инстинктом, древним механизмом выживания. Мир развернулся перед ним на триста шестьдесят градусов, стены стали прозрачными, тайны — явными. Он увидел её сразу. В тёмной нише за тяжёлой занавесью, в том коридоре, где хранили старый хлам. Она лежала на спине на груде футонов. Кимоно было разорвано, обнажая плечо, грудь, живот. Лицо в крови. Глаза закрыты. А сверху навалился Харуко. Неджи не помнил, как преодолел расстояние. Просто вдруг ниша, занавесь, пыльный воздух — и Харуко, которого он схватил за шиворот и швырнул в стену с такой силой, что стена треснула. Харуко не успел даже понять, что произошло. Просто вдруг его оторвали от Хинаты, подняли в воздух, как куклу, и через мгновение он уже врезался спиной в деревянную стену, пробивая её, оставляя глубокую трещину. Дыхание вышибло из лёгких, кости хрустнули, в глазах потемнело. Неджи стоял над ним. В его глазах не было ничего. Вообще ничего. Не ярости. Не гнева. Не ненависти. Абсолютная, полная, вымораживающая пустота. Такая, какая бывает только в самом центре урагана. Такая, от которой у врагов подгибались колени и отказывало сердце. — Ты, — произнёс он голосом, от которого у Харуко кровь застыла в жилах, — коснулся моего. Он не кричал. Не угрожал. Просто констатировал факт. И в этой констатации звучал смертный приговор. Харуко открыл рот, чтобы оправдаться — сказать, что она сама, что она хотела, что она для всех, что... Но Неджи уже не слушал. Он отвернулся. Потому что там, на груде старых футонов, лежала Хината. Неджи опустился рядом на колени. Впервые в жизни он не знал, что делать. Впервые в жизни его руки, такие уверенные, такие властные, такие умелые, замерли в воздухе, не смея прикоснуться. Она лежала неподвижно. Кимоно разорвано, обнажённое тело в синяках и крови. Лицо бледное, с запёкшейся кровью под носом, на губах, на подбородке. Глаза закрыты. Дышит — он видел, как вздымается грудь, — но не открывает глаза. — Хината, — позвал он тихо. Голос сорвался. Он не узнал его. — Хината, посмотри на меня. Она не реагировала. Он протянул руку — медленно, боясь, что любое движение может сделать хуже. Коснулся её щеки — осторожно, кончиками пальцев. Кожа была холодной, липкой от пота и крови. — Хината, — повторил он. — Ты слышишь меня? Ты в безопасности. Я здесь. Её веки дрогнули. Медленно, с усилием, будто каждое движение требовало невероятной работы, она открыла глаза. В них была пустота. Та самая пустота, которую он так хорошо знал — но не та, холодная и спокойная, как у него. Другая. Мёртвая. — Неджи... сама? — прошептала она разбитыми губами. — Да. Я здесь. Она моргнула. И слёзы хлынули из глаз. Крупные, тяжёлые, солёные — они смешивались с кровью на лице, стекали по щекам, капали на разорванное кимоно. Она не всхлипывала — просто плакала молча, глядя на него, и в этом молчании было столько боли, что у Неджи перехватило дыхание. — Он... он сказал... — голос её срывался, слова тонули в слезах. — Что каждый может... что я для всех... что вы меня не любите... — Тсс. Неджи прижал её голову к своей груди. Одной рукой он придерживал затылок, другой — прижимал к себе, заслоняя от мира, от этой ниши, от этого кошмара. Она была тёплой, дрожащей, живой — и он никогда не чувствовал ничего более важного. — Никто не может, — сказал он в её волосы. Голос его звучал глухо, но твёрдо. — Только я. Только я, слышишь? Ты моя. Только моя. Она разрыдалась. Громко, навзрыд, забыв про все правила, про все запреты, про всё, чему он её учил. Она плакала, как ребёнок, как женщина, как человек, которого только что спасли от гибели. Всхлипы сотрясали её тело, слёзы пропитывали его кимоно, руки вцепились в его одежду, не желая отпускать. Неджи не останавливал. Просто держал. Просто гладил по голове. Просто шептал в макушку бессмысленные, успокаивающие слова, которых никогда никому не говорил. Сзади зашевелился Харуко. Он приходил в себя после удара, пытался встать, опираясь на треснувшую стену. Дышал тяжело, со свистом — видимо, сломанные рёбра мешали. Неджи даже не обернулся. — Лежи, — сказал он всё тем же ровным голосом. И в этом голосе было столько стали, что Харуко замер, боясь дышать. — С тобой я поговорю позже. Когда она будет в безопасности. Он говорил это так, будто обсуждал погоду. Но Харуко знал — это приговор. Отсроченный, но неизбежный. Неджи поднял Хинату на руки. Легко, как пушинку, как самое дорогое сокровище в своей коллекции. Она обхватила его шею руками, прижалась лицом к его плечу, всё ещё вздрагивая от рыданий. Он вышел из ниши. Прочь из этого коридора. Прочь от этой грязи. Прочь от запаха сакэ, пота и страха. Свет коридора ударил в глаза, но он не заметил. Шаги слуг, замерших при его появлении, — не заметил. Всё, что существовало для него сейчас, — это тяжесть её тела на руках и её слёзы, пропитывающие его кимоно. Он нёс её в спальню. Туда, где было безопасно. Туда, где пахло ими. Туда, где она могла быть в покое. — Всё будет хорошо, — шептал он, сам не веря своим словам. — Я никому не дам тебя в обиду. Никогда. Она прижималась к нему, дрожа. И Неджи впервые за долгие годы чувствовал то, чему не мог подобрать названия. Страх. Не за себя. За неё. За то, что могло случиться. За то, что едва не случилось. За ту пустоту в её глазах, которую он увидел, когда она открыла их. И ярость. Такую, какой не испытывал никогда. Холодную, спокойную, абсолютную. Ярость, которая не кричит, не мечется, не ищет выхода. Она просто есть. И она ждёт. Харуко пожалеет, что родился на свет. Но это потом. Сначала — она. Он нёс её по коридорам, и каждый шаг отдавался эхом в тишине дома. Где-то позади осталась разорванная одежда, рассыпанные свитки,грязь и кровь. Впереди была спальня — их спальня, где пахло лавандой и им, где было безопасно. Она уткнулась лицом в его плечо и тихо плакала. А он нёс её и думал только об одном. Что она жива. Что она с ним. Что он успел. Всё остальное было неважно.