Часть 13

Вечер опустился на кабинет мягкими сумерками. Солнце уже село за горизонт, но комната ещё не погрузилась во тьму — тот особый час, когда свет и тень смешиваются воедино, создавая атмосферу интимности и тайны. Свечи горели ровно, по три на каждом конце стола, их пламя отражалось в тёмном дереве, создавая игру света и тени на стенах. Они освещали стол, разбросанные свитки, чернильницу и печать, которую Хината сегодня использовала десятки раз. И её саму — сидящую на коленях у ножки стола, на своей обычной подушке. Цепочка тихо звякнула, когда она услышала шаги. Этот звук стал для неё таким же привычным, как собственное дыхание. Тонкий металлический звон, сопровождающий каждое движение, каждую перемену позы. Она уже почти не замечала его — но сейчас, в вечерней тишине, он прозвучал особенно отчётливо. Шаги приближались. Твёрдые, размеренные, уверенные. Шаги хозяина. Шаги того, кто имеет право входить в любую дверь без стука. Сёдзи отъехали. Неджи вошёл — бесшумно, как всегда, несмотря на то что она слышала его приближение. Движения его были плавными, грациозными, как у хищника, вышедшего на охоту. В руках он держал небольшую бархатную коробочку — тёмно-синюю, с золотой застёжкой, которую Хината не могла разглядеть в полумраке. Он остановился перед ней. Глядя сверху вниз. Его глаза — пустые, белые глаза Бьякугана — были спокойны, но в уголках губ таилось что-то. Не улыбка — Неджи Хьюга не улыбался. Но близко к тому. То выражение, которое появлялось на его лице, когда он был доволен. Когда всё шло по плану. Когда она была идеальной. — Встань, — сказал он тихо. Хината поднялась. Движение было плавным, отработанным — она уже знала, как вставать, чтобы цепочка не натянулась резко, чтобы не дёрнуть ногу, чтобы не нарушить его покой. Наручники мягко скользнули по коже, цепочка звякнула, натянулась, но позволяла стоять прямо — ровно настолько, чтобы быть перед ним, на расстоянии вытянутой руки. Она замерла, сложив руки перед собой, опустив глаза. Идеальная поза ожидания. Идеальная покорность. Идеальная она. Неджи сделал жест — едва заметное движение пальцами. Развернись. Она повернулась к нему спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Что он сделает? Накажет за то, что сегодня она три раза чихнула во время работы, отвлекая его? Похвалит за идеально поставленные печати, которые он проверил перед уходом? Предвкушение было сладким, как мёд. Она стояла, чувствуя его взгляд на своей спине, на затылке, на шее. Ждала. Услышала, как открывается коробочка. Тихий щелчок замка. Шорох бархата. И звук его пальцев, касающихся чего-то мягкого, драгоценного, особенного. А потом — прохлада металла на шее. Ошейник защелкнулся с тихим, почти музыкальным щелчком. Хината замерла. Она чувствовала, как он лежит на коже — гладкий, тяжёлый, идеально подогнанный под размер её шеи. Металл был прохладным, но быстро нагревался от тела. Вес ощущался — не давящий, но постоянный. Напоминание. — Повернись, — приказал Неджи. Она повернулась. Неджи смотрел на неё, и в его глазах впервые за долгое время не было холода. Было удовлетворение — глубокое, полное, абсолютное. Гордость — той особенной гордостью творца, глядящего на своё творение. И что-то ещё, чему она не смела дать имя. Что-то тёплое, глубокое, спрятанное так далеко, что даже он сам, возможно, не знал о его существовании. Хината опустила глаза к груди, пытаясь разглядеть подарок. Ошейник был прекрасен. Тонкая полоска белого золота — не тяжёлая, не грубая, а изящная, почти воздушная. Она была инкрустирована мелкими жемчужинами, которые переливались мягким, перламутровым светом в мерцании свечей. У замка, на самой застёжке, жемчуг переходил в крошечные сапфиры — глубокого синего цвета, того самого, который носили только члены главной ветви клана. Спереди, в центре, висела небольшая подвеска. Герб клана Хьюга — стилизованный дракон, обвивающий восьми лепестковую хризантему. Выполненный с филигранной точностью, с проработанными деталями, с глазами дракона, в которые были вставлены два микроскопических сапфира. Он был узнаваем, ярок, неоспорим. На первый взгляд это было просто драгоценное украшение. Колье, которое могли бы носить жёны даймё. Дорогое, изысканное, красивое. Но Хината знала разницу. Это был ошейник. Знак принадлежности. Печать собственности, которую теперь будет видеть каждый. — Теперь ты всегда будешь помнить, кто ты, — произнёс Неджи. Его пальцы коснулись ошейника, поглаживая край, обводя жемчужины, задерживаясь на гербе. — Чья ты. Хината подняла на него глаза. В них стояли слёзы. Не боли — боли не было. Не страха — страх давно ушёл. А чего-то такого огромного, такого всеобъемлющего, что не помещалось в груди. Благодарность. Преданность. Любовь. Всё вместе, сплавленное в одно чувство, которому не было названия. — Я ваша, Неджи-сама, — прошептала она, и голос её дрожал. — Всегда была вашей. Всегда буду. Он кивнул. Не потому, что нуждался в подтверждении. А потому, что принимал это как должное. Как факт. Как истину. Он чуть надавил на ошейник снизу, заставляя её запрокинуть голову, открывая шею. Движение было властным, но не грубым — рука просто легла на украшение и приподняла его, заставляя её выгнуться. — Теперь это будет видно всем, — сказал он, глядя на её открытое горло, на пульсирующую жилку, на бледную кожу. — Каждый, кто посмотрит на тебя, увидит этот знак. И будет знать: ты неприкосновенна. Он помолчал, давая словам впитаться. — Ты моя собственность. Моя жена. Моя... Он не договорил. Но Хината поняла. Моя любовь. Моя жизнь. Моя душа. Всё, что он не мог сказать вслух, поместилось в этом молчании. — Можно посмотреть? — спросила она тихо. Неджи жестом разрешил. Она подошла к старому зеркалу в углу кабинета. Оно было единственным зеркалом в комнате — большое, в тяжёлой деревянной раме, с потёртой амальгамой по краям. Перед ним Неджи иногда поправлял одежду перед важными встречами, проверял, идеально ли уложены волосы, безупречен ли узел оби. Хината встала перед ним. Повернула голову так, потом этак, рассматривая себя. Ошейник переливался в свете свечей. Жемчуг сиял мягко, перламутровой, создавая вокруг шеи ореол нежности. Сапфиры горели глубоким, насыщенным синим, отбрасывая крошечные искорки на кожу. Герб клана лежал ровно в ямочке между ключицами — там, где Неджи любил целовать её по ночам, когда думал, что она спит. Это было красиво. Она была красива в нём. — Красиво, — прошептала она, касаясь пальцами жемчуга. — Ты красива, — поправил Неджи, подходя сзади. Он встал за её спиной, положил руки на плечи. Тёплые ладони легли на ключицы, пальцы чуть сжались, и оба посмотрели в зеркало. Он увидел их отражение: она — в ошейнике, с сияющими глазами, со следами недавних слёз на ресницах. Он — за её спиной, тёмный, властный, надёжный. Хозяин и защитник. Собственник и тот, кто готов убивать за свою собственность. — Теперь ты всегда будешь носить его, — сказал он. Голос его звучал ровно, но в нём была та особая твёрдость, которая не терпела возражений. — Снимать только когда я разрешу. Мыться с ним. Спать с ним. Быть в нём всегда. — Да, Неджи-сама, — ответила она, и в её голосе не было и тени сомнения. Он наклонился. Губы коснулись её шеи — чуть выше ошейника, там, где кожа была особенно нежной, где бился пульс, где было самое уязвимое место. Поцелуй был лёгким, почти невесомым — но в нём было столько, что у Хинаты подкосились колени. — Я горжусь тобой, — прошептал он одними губами. Хината замерла. Сердце пропустило удар. Он никогда не говорил этого раньше. Ни разу за всё время их брака. Никогда — ни после идеально выполненных печатей, ни после того, как она выдержала самое страшное наказание, ни после того, как выбрала его, отослав Наруто. Никогда. — Неджи-сама... — Ты простила меня, — продолжил он, не поднимая головы. Голос его звучал глухо, приглушённо, будто слова шли откуда-то из самой глубины. — За всё. За боль. За страх. За ту ночь, когда я не защитил. Ты осталась. Ты выбрала меня снова и снова. Ты... Он замолчал. Подбирая слова. Неджи Хьюга, который никогда не подбирал слов — потому что всегда знал, что сказать, — сейчас молчал, пытаясь выразить то, что не выражалось словами. Хината развернулась в его руках. Резко, быстро, забыв про цепочку, которая больно дёрнула ногу. Ей было всё равно. Она прижалась к его груди, обхватила руками, зарылась лицом в его кимоно. — Мне нечего прощать, — сказала она твёрдо. Голос её звучал глухо, приглушённо тканью, но в нём была та сила, которой никто не ожидал от неё. — Вы дали мне всё. Смысл. Место. Любовь. Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Даже если вы не называете это так, я знаю. Я чувствую. Неджи обнял её. Крепко. Почти больно. Так, что затрещали кости. Так, что невозможно было дышать. Впервые он позволил себе просто обнимать. Не контролируя. Не доминируя. Не властвуя. Просто прижимать к себе самое дорогое, что у него было, и чувствовать, как её сердце бьётся в унисон с его собственным. — Я назову, — сказал он в её волосы. Голос его звучал хрипло, сдавленно. — Когда-нибудь. Когда смогу. — Я подожду, — ответила она, и в её голосе была улыбка. — Я всегда жду вас, Неджи-сама. Так они и стояли. В полумраке кабинета, у старого зеркала, отражающего их двоих. Свечи догорали, пламя металось в последней агонии, отбрасывая на стены причудливые тени. Она — в ошейнике, который сиял как корона. С цепочкой на ноге, приковывающей к столу. С руками, обнимающими его так, будто от этого зависела её жизнь. Он — с руками, которые наконец-то не сжимали, а обнимали. С лицом, на котором впервые за многие годы не было маски. С сердцем, которое наконец-то признало то, что прятало так долго. Цепочка тихо звякнула, когда Хината переступила с ноги на ногу. Наручники всё ещё были на ней, всё ещё приковывали к столу, всё ещё напоминали о её статусе. Но сейчас это не имело значения. Потому что настоящие цепи были не на ноге. Они были у неё на шее. И на его сердце. Где-то в саду прокричала ночная птица. Ветер шевельнул ветки за окном. Свеча догорела и погасла, погружая комнату во тьму. Но они всё стояли. Обнявшись. В темноте. И этого было достаточно.