Часть 1

                                                                  Симон и в самом деле мечтал построить город, что стал бы плавильным котлом.       Если бы её рисовал художник, он бы изобразил её не контурами, а длинными энергичными мазками. Телесный — крепкие литые икры; алый — развевающийся шлейф подола; цвет дёгтя и стали — своевольные волосы, схваченные железной клеткой бигудей. Жизнь в бесконечном движении, в вихре, в танце… по кухне.       А как иначе, когда на твоих плечах вся семья: дочь-подросток, сын-первоклассник, два крепких вздорных деда, коротающих вечера за шахматами, и муж — «любимый лосось», который после работы так и норовит залипнуть в журнал «Наука и жизнь» или передачу «Очевидное-невероятное».       Хозяйство как искусство. Искусство вдохнуть подобие уюта в холодные «сталинско-ампирные» апартаменты с дурно побеленными трёхметровыми потолками, где даже ворчащий унитазный бачок вознесён на недосягаемую высоту. Искусство продлять жизнь мужским рубашкам, детским платьишкам и штанишкам (при нынешнем дефиците поди ещё купи новые!). Искусство соорудить торт из манки или аппетитное заливное из постного перемороженного хека. Благо, хоть с мясом никогда нет перебоев в этом захолустье. — Витя-а-а, ты ковёр уже выбил? Тогда неси в гостиную раскладной стол. — Солнышко, у нас, кажется, нет раскладного стола… — Да что ж такое, год как переехали… Виктор! У нас есть раскладной стол. На балконе. Маш, Маша-а-а! Сейчас отец стол принесёт, оботри пыль, достань сервиз и фужеры из серванта и помой. — Ну ма-а-ам! — Бегом давай! Быстрей закончишь — быстрей гулять пойдёшь.       Нина загрохотала посудой в раковине. Разобранная на части мясорубка, ножи, разделочные доски как по волшебству выстроились на сушилке. — Витя, деда Жора, идите сюда, будете лепить пельмени. Мне ещё холодец разбирать. И деда Симу не зовите, он опять какой-нибудь «фокал» слепит. — Фрактал. — Чего? — Фрактал. Это… а, неважно, — отмахнулся «лосось», усаживаясь за стол и подтягивая ближе миску с фаршем.       Георгий пельмени лепил, как хороший автомат — аккуратные, кругленькие и одинаковые, хоть штангенциркулем замеряй. — Эть… ещё один готов, — приговаривал он заполняя доску, — Витя, эта уже полная, неси на мороз. — Пойдёшь обратно, захвати банку огурцов. Помнишь хоть, где закатки стоят? — рукой с зажатой скалкой Нина смахнула со лба упавшую прядь, оставив белый мучной след. Беспокойно прислушалась к мальчишечьему гвалту, переместившемуся из детской в гостиную. — Ма-а-ам, а Машка твою косметичку взяла! — Каспар влетел в кухню, пришпоренный сестриным тапком и криком «ну ты дятел!» — Сыночка, не вертись, — Нина перехватила его одной рукой, а другой сняла с подоконника блюдо с горячими бутербродами, — нажарила на всю вашу компанию, перекусите и бегите на улицу, пока ёлку не повалили. Вот, — она сняла с горки бутербродов верхний, самый большой и поджаристый, — при мне ешь, а то опять всё раздашь, тебе не достанется. — А они не фотят, — пробубнил Каспар с набитым ртом, — там фофодно. — А ты скажи им «Кто последний на горку, тот лох!» — Нина чмокнула сына в макушку и выпроводила из кухни. — Родная, ну ты бы аккуратней в выражениях, с ребёнком-то… — проворчал Виктор. — Ой, — отмахнулась Нина, — пусть жизни учится. А то эти оглоеды на шею ему сядут. Дед Жора, порежь оливье. У тебя так ровненько получается! Виктор, банку мне открой… — Нин, ну куда нам столько оливье? — Не нам, а гости придут. Ольгимский ваш пожрать любит, — через прихожую протопотало стадо слонов, и наступила почти что тишина. — Мам, я тоже гулять, — донеслось из коридора. — Машка, а ну, зайди.       Та, неохотно шаркая ногами, появилась в проёме двери. — Гос-с-споди, разукрасилась-то… Смывай сейчас же. — Ну ма-а-ам! — Не мамкай мне тут! Смывай. Рано тебе ещё.       Мария покорно убрела в ванную. — В девять чтоб была дома! — В одиннадцать. — В девять, я сказала! — Ладно, ладно! — дверь захлопнулась. Стало слышно, как в гостиной телевизор распевает песенку про три белых коня. — Декаабрь и январь и февраааль… — Симон возник в кухонной двери и тут же нацелился на кружочки колбасы и маринованного огурца на доске. Нина, зная вредную манеру деда говорить под руку, отставила латку с задравшей связанные ножки курицей, которую собралась было засунуть в духовку. — Ниночка, — ласково прищурился тот, бесцеремонно соображая себе бутерброд, — а что это такое булькает у вас на плите? — Дед Сима, ты чего, скороварку никогда не видел? — Нина покрутила пальцем у виска. — Никогда, представляете. Это ведь похитрее, чем ваши кастрюльки, верно? И как же она работает? — Берёшь мясо, приправы, соль, овощи, — закатила глаза Нина, — заливаешь водой. Закручиваешь крышку, плотно, и ставишь варить. Всё варится быстрее. Под давлением. — Хм… — забормотал он, наливая себе чаю, — молекулы, значит, движутся хаотично, и чем выше температура — тем быстрее… Но ведь, если давление превысит прочность сосуда, он разорвётся, я правильно понимаю? — Так вон, клапан есть, чтобы пар стравить, — фыркнула Нина. — И как же вы, осмелюсь спросить, определяете момент, когда следует, выражаясь вашей терминологией, «стравить пар»? — На глазок. — «На глазок»… Но ведь это очень неточный метод измерения! — А вы что предлагаете, — начала заводиться Нина, — запереться внутри вместе с лаврушкой и говяжьими ногами, что ли?       Симон завис над сахарницей, наблюдая, как она сердито грохочет латкой у разогретой духовки. — Ниночка, — задушевно произнёс он вдруг, — я уже говорил вам, что вы дура? — Да тыщу раз! — взорвалась Нина. — Дед Сима, вы опять таблетки принять забыли?! — Так вот, Ниночка, я беру свои слова обратно. Мне вас само Провидение послало!       Он насыпал в чай пять ложек сахару и уплыл в кабинет, весело напевая «Под давлением всё варится быстрее! Под давлением всё варится быстрее!» и дирижируя себе кружкой. Шаркающие по полу тапки оставляли за собой длинные размазанные полосы из выплеснувшегося чая. — Дуремар недоделанный, — в сердцах прошипела Нина и выключила газ под скороваркой. — Демиург, — поправил Георгий. — Да пофиг!       Она яростно отряхнула мучное пятно с полы алого халата и принялась откручивать крышку.       Дуремар или демиург, а холодец сам себя не разберёт.