Глава 19

Катю он даже слушать не стал. Даже не обернулся, когда её тонкие губы противно выплюнули его имя, разделив на два жирных слога: «Ро-ма». Руки в карманы — плечи ссутулились, спина стала шире, будто он пытался от неё спрятаться. Что являлось правдой. Пятифан шагнул в сторону мужского туалета, где за дверью уже курил Бяша, выдыхая дым в ржавую вентиляцию под потолком.      Но Катя не умела проигрывать. Она догнала, дёрнула за край футболки — пальцы вцепились в ткань, не отпускали. Рома развернулся, скинул её руку, как дохлую букашку с себя. Наклонил лицо к ней так низко, что она, почувствовала, как воздух из его лёгких бьёт ей в щёку. Широкие брови сдвинулись в одну сплошную линию — ни щели, ни проблеска. Лишь глубокая морщина на переносице. Смотрел не на неё. Сквозь Смирнову, в стену, в пол, в пустоту, где пряталось его и так небольшое терпение. — Женя, — выдохнула Катя.      И он замер. Словно кто-то ткнул пальцем в позвоночник, нажав на нужный нерв, что сейчас послужил кнопкой отключения. — Что? — голос — ржавый скрежет, зубы сжаты. Напоминает старые вагоны, сходящие с рельс в лесу поселка.      Катя придвинулась ближе, губы почти коснулись его уха. Запах её духов — клубничный, приторный, как сироп от кашля, — полез в нос. — Ром, я по-хорошему… Слышала, как Женя про тебя в столовой говорила.      Он не перебил. Только челюсть сжалась сильнее, и где-то в виске забилась жилка — маленькая, синяя, бешеная. — Что говорила? — выдохнул сквозь ряд зубов.      Катя улыбнулась. Увидела эту секундную слабину, этот короткий, жадный блеск в его глазах — и намотала на свой язычок с большим удовольствием. — Она только притворяется овечкой, Ром. Рассказывала, как ты сам к ней подсел. Что ты в неё влюблён, а она уже устала. Сказала: «Пятифанов — клоун. Могу что угодно с ним делать».      Он отстранился. Резко, будто её губы обожгли. И замер. Лицо его стало другим — черты заострились, скулы вылезли из-под кожи как металлические шары, глаза превратились в две щели, из которых било ледяное, белое пламя. Жевалки перекатывались под кожей — туда-сюда, туда-сюда, как поршни. Он смотрел на Катю, и в этом взгляде было что-то звериное, загнанное в угол, готовое рвать. — Ты… — голос сел, сорвался на хрип. — Думай, что говоришь, дура!      Он рванул к туалету, но Катин голос догнал, вцепился в спину когтями: — Ты за неё заступился! Выгородил! А она даже спасибо не сказала! Слышишь?!      Рома выдернул руку — так, что Катя едва не упала. Толкнул дверь туалета, и она захлопнулась за ним, отсекая коридор и Катино лицо, которое всё ещё триумфально улыбалось.      Внутри было сыро. Пахло хлоркой, ржавчиной и мочой. Слева — кабинки, справа — раковина с засохшими разводами мыла. Бяша стоял у окна, сигарета в пальцах дымила, но он не успел ничего сказать. Потому что из крайней кабинки вышел парень.      Маленький, щуплый, с лицом, которое Рома уже видел где-то в коридоре. Неделю назад. Тот самый, что посмел тогда огрызнуться, когда Бяша задел его плечом. Тот самый, кто не заткнулся, а выдал что-то про «уродов, которые думают, что тут царьки». Рома тогда прошёл мимо. Потому что не до него было. Потому что в голове сидела Женя.     Сейчас — Женя сидела в другом месте. В груди. За рёбрами. И жгла, как соляная кислота.      Парень увидел его — и побледнел. Губы дёрнулись, сложились в слова, которые он не успел произнести. Рома схватил его за грудки — пальцы впились в белую ткань рубашки, смяли, скомкали. Тошнотворный запах страха ударил в ноздри. Он прижал парня к стене, и голова того мотнулась назад, ударившись о кафель — глухо, с влажным стуком.      Замахнулся. Не глядя. Не думая.      Первый удар пришёлся в скулу. Парень охнул — коротко, сдавленно, как тряпичная кукла, из которой выбили воздух. Кости под пальцами хрустнули — не громко, но мерзко, так, что этот звук пробрал до самых позвонков. Второй удар — в нос. Кровь брызнула сразу. Густая, тёмная, потекла по губам, подбородку, закапала на белую рубашку, превращаясь в алые, расползающиеся пятна. Словно всего то неудачно открыли гранат, рванув его на две половины.      Парень сполз по стене. Ноги подкосились, не держали. Рома схватил его за воротник, рванул на себя — ткань треснула, пуговицы отскочили, застучали по кафелю, как порыгунчике, что так любят дети.      Швырнул на пол. Тело упало плашмя, голова мотнулась, ударилась о край кабинки — парень успел выставить руку, заслониться, и край железной дверцы распорол ему бровь. Кровь хлынула обильнее, залила глаз, щёку, смешалась с тем, что уже капало с разбитого носа.      Рома навис сверху. Коленями прижал плечи, сжал чужую рубашку в кулаке, подтянул лицо к себе. Парень открыл рот — хотел что-то сказать, попросить, закричать. Но Рома не дал.      Кулак вошёл в челюсть — снизу, под углом, так, что голова парня дёрнулась и заскрипели позвонки. Тот захрипел, попытался закрыться, выставил ладони, но Рома отшвырнул их, как сухие ветки. Схватил за волосы — жидкие, светлые, липкие от крови — и с силой приложил затылком об пол. Глухой, влажный удар. Парень застонал — тонко, по-звериному, и в этом звуке не было ничего человеческого.      Кровь растекалась по кафелю. Из носа, из брови, из разбитой губы — она собиралась в лужи, в ручейки, стекала в серые швы между плитками, которые уборщицы никогда нормально не вымывали. На руках Ромы она тоже была — липкая и тёплая. Он её не чувствовал. Он чувствовал только то, что внутри. Оно требовало выхода. Требовало, чтобы кто-то заплатил.      Бяша кричал. Где-то сзади, сквозь шум в ушах. Хватал за плечо, тянул, пытался оторвать, но Рома был тяжелее, сильнее, он скинул его, как муху, даже не заметив. Парень под ним уже не сопротивлялся — только хрипел, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба. Глаза закатились, из разбитой губы сочилась тонкая нитка слюны смешавшая с кровью.      Рома замахнулся снова.      Перед глазами — не лицо этого пацана. Перед глазами — Женя. Её рот, складывающийся в слова. Её брезгливое лицо. Её тёмные глаза, в которых — только холод. И разочарование. Всё, что Рома не мог вынести.      «Клоун! Клоун! Клоун!» — билось в висках, пульсировало, распирало череп.      Кулак вошёл в лицо. Раз, другой, третий. Парень уже не издавал звуков — только вздрагивал, дёргался, как кукла с обрезанными нитками. Кровь брызгала на стены, на кабинки, на Бяшу, который всё ещё пытался оттащить Рому, но уже не кричал — только шептал, часто, испуганно: — Хватит, Ром, хватит, убьёшь, хватит, блять!      Костяшки пальцев были разбиты в мясо. Белая кость виднелась сквозь рваную кожу, но Рома не чувствовал боли. Он чувствовал только жар, который пожирал его изнутри. И чёрную, непроглядную пелену перед глазами. — ХВАТИТ! — Бяша вцепился в его плечи, рванул на себя, и Рома, потеряв равновесие, рухнул на копчик, тяжело дыша, уставившись в потолок.      Парень остался лежать на полу. Не двигался. Только грудь его едва заметно поднималась — раз, другой. Кровь текла из носа, изо рта, из разбитой брови, собираясь под головой в маленькую, расползающуюся лужу. Белая рубашка превратилась в красную. На кафеле, на стенах, на дверце кабинки — всюду были тёмные, мокрые брызги.      В туалете пахло железом. Перебевал запах табака.      Бяша стоял над Ромой, тяжело дыша, и смотрел на его руки. На разбитые костяшки. На кровь, которая капала с пальцев на пол. А Рома смотрел в потолок, и в голове его билась одна мысль:     Она сказала правду. Он для неё — никто. Клоун. Кукла, которую можно дёргать за нитки, как ранее дергал он её.      Глаза его не видели потолка. Они видели Женю. Ту, которая стояла в столовой с каменным лицом. Ту, которая не обернулась, когда он вышел. Ту, которая даже не посмотрела толком на него, когда он сидел с ней за одной партой.     Он думал, что она другая. А она — такая же. Как все. Как Катя. Как те, кто шепчется за спиной и улыбается в лицо.     Рома закрыл глаза. И в темноте перед ними всё ещё стояла она — с тёмными волосами, с карими глазами, в которых он никогда не видел себя таким, каким хотел быть...