Глава 21

Тонкий ободок, выкрашенный в чёрный на эмалированной кружке, подчёркивал её наполненность крепким чаем. Рома, держась за ручку, задумчиво смотрел на упаковку знакомого напитка, что стояла на их кухне уж несколько лет. На жёлтом фоне, среди каких-то восточных дворцов, был нарисован голубой слон, тянущий хобот к названию «Индийский чай». А на слоне, верхом, мужик с тростью. Штаны белые, куртка красная. На голове чалма повязана. Едут они куда-то, отпечатываясь на упаковке чая первого сорта, который мама покупала на оптовой базе, потому что в магазине такой уже не появлялся — завозы стали редкими, как деньги в зарплате.      Тишина гуляла в стенах старого дома, стоящего на второй улице от густого леса, внушающего страх всем детям посёлка. Пятифанов в те годы имел особое отношение к жутким событиям, гулявшим сейчас легендами между ветвей деревьев. Но легенды имели подтверждение в милиции. До сих пор Пятифанов не верил, что пожимал руку тому, кто сжирал человеческую плоть, как мамкину манную кашу на завтрак.      Не любил он вспоминать то время. Жизнь тогда особенно на вкус не напоминала сладкое варенье. Остался после всего лишь рядом Бяша. И то на товарище оставила большой след вся эта история — Игорь до сих пор вздрагивал по ночам, если кто-то неожиданно хлопал дверью.      Рома, поднося край кружки к губам, желая хлебнуть чая, зло усмехнулся. Летели-летели перед его глазами картинки воспоминаний. Будто фотоальбом листал. Только в этом альбоме не было улыбающихся лиц.      Идиллию утра нарушил тихий скрип калитки. Рома будто шерстью на загривке почувствовал приход чужого. Голова резко мотнулась к окну. К крыльцу, по расчищенной от мокрого снега дорожке, шёл мужчина в форме. Брюки выглаженные, фуражка с блестящей звездой, туфли покрыты лаком. Усы под носом густые, слегка закрученные на концах от постоянного покручивания подушечками пальцев. Пятифанов знал: пришёл он не о погоде говорить, а по его душе походить.      Рома сорвался с места, задевая коленом кухонный стол. Тот с грохотом ударился об стену, расплескивая чай по клеёнке. Пятифанов замычал от боли, но, как заведённый, вбежал в свою комнату. На столе — бардак чёртов. Он с просонья только успел кровать застелить, пока мать не зашла. Метнулся к рабочему месту, за которым Пятифанов, по правде говоря, не работал. Только раз в четверть книгу открывал, да конфеты здесь ел. Так, мимо проходит — стол завален. Журналы с моторами, щётка из гаража, чернила, въевшиеся в дерево.      Раньше бардак Пятифанова не волновал. Убирался только тогда, когда уже не мог найти что-то важное. Мама в комнату сына не заходила. Она вообще дома была только на выходных. В остальные дни горбатилась на работе — с утра до ночи на ткацкой фабрике, где станки стояли ещё с брежневских времён и гудели так, что голова болела к обеду. Вчера её зарплату — тонкий конверт, от которого пахло потом и усталостью — она отдала семье Андрея Соловьёва, чтобы те не написали заявление. Рома видел этот конверт, когда мать передавала его директору. Ему тогда хотелось схватить её за запястья да спросить, не обезумела ли она. Большие деньги всё же. Почти три её зарплаты. Но Рома не сделал этого. Он давно уже не глупая шпана, нападающая палкой на куст крапивы за домом. Прекрасно знал: если остановит — напишут заявление по тяжкому причинению вреда здоровью, и отправится он за решётку, как и его отец. А он не хотел. Не хотел оставлять здесь одну мать. Она же совсем поседеет. Не будет беречь себя.      Сейчас, яростно, почти истерично, ища опасную вещь на своём столе, он ненавидел себя за лень. Мог же убраться вчера, а не сделал того.      Ступени крыльца всегда были скрипучими. В дом зайти незамеченным можно было лишь если лезть через окно, но зимой окна заколочены, и стёкла покрыты инеем в два пальца. Пятифан, даже сквозь шорох бумаги, услышал шаги к двери. Идёт. Идёт. Сейчас мужик из милиции зайдёт и поможет с поисками. Да так поможет, что Рому ногами вперёд из дома в бобик посадят.      В животе от короткого выброса адреналина внутренности будто сжали в кулак. Рома не выглядел испуганным. Он был сосредоточен на разгребении учебников на столе. Вчера, после гаража, Бяша оставил эту тупорылую хрень где-то здесь...      В дверь постучали. Мама, оставшаяся сегодня дома и усадившая сына, чтобы не светился в школе, тут же поднялась с дивана. Шаркая тапочками — старыми, драными, потому что новые было не на что купить, — пошла к двери. — Сука, — меж зубов прошептал Рома, начиная рыскать на полке над столом. Среди дисков — пиратских, записанных на дешёвых кассетах, где половина песен не играла, — к стене ближе, он наконец почувствовал холодный металл. Кастет. Бяшин. Быстро вытащил, прислушиваясь к звукам из коридора. Мать открыла дверь, ахнула, увидев на пороге товарища милиционера.      Пятифану нужно было срочно показаться, чтобы не вызвать подозрений. Думать было поздно. Думать надо было тогда, когда он послушал Катю. Теперь — только скорость. Поэтому кастет отправился под кровать. Рома подальше его ногой запихнул, в самую темноту, к стене, и, сложив руки в карманы тренировочных штанов, вышел из комнаты.      Мужчина сразу взглянул исподлобья на парня. Очень уж сын на отца похож — все линии лица как по заказу. Жаль, что гордиться нечем. — Проходите-проходите, — взволнованно, хватаясь за кухонное полотенце, выдохнула Оксана, мать Ромы, стоя в дверях кухни. Милиционер наклонился, желая разуться, но голос женщины остановил его: — Не надо. Я помою. Проходите так. — Ну что вы, Оксана Владимировна? Где ж вы видели милиционера, не уважающего чужой труд? — с улыбкой под усами хмыкнул мужчина, всё же стягивая сапоги. Поставил их аккуратно, носками к порогу — армейский порядок. Роме хотелось попросить его заткнуться. Всё уже узнали. И имя матери, и все его косяки наверняка.      Первым руку Рома не протянул гостю в форме. Поэтому это сделал милиционер. Пятифанов тяжело взглянул на его плотную ладонь. На запястье — дорогие часы, ловившие блики от лампы. Золотой браслет, чёрный циферблат. Импортные. Такие в посёлке были только у братка-нефтяника, который три года назад уехал в город и пропал без вести. Всегда было интересно, откуда столько «бабок» на их счетах? Такая вещица дорогая. Найти её непросто в этой глуши. Точно из города...      Пожимая ладонь парню, мужчина заметил интерес Ромы к его часам и, довольный своим статусом, хмыкнул. — Нравится? — с некой отеческой издёвкой спросил он, кладя руку с часами на плечо Ромы, сжимая, чувствуя под пальцами твёрдость мышц. Натренированный малый. Растил кулаки для убийств? — Ничего-ничего. Делом займёшься — такие же себе купишь, — негромко ответил милиционер, проходя на кухню вслед за Оксаной, оставляя парня за спиной.      Рома смотрел ему в куда-то между лопаток, сжимая челюсти. Не нравилась ему его хитрая мина. Но это он мог съесть да проглотить. Напрягала его больше папка в его руках из чёрной кожи. Толстая, раздутая — не одна бумага там лежит, не одна. И когда он кладёт её на стол, внутри что-то глухо стукнуло. Будто металл о металл. — Нам с тобой, Ром, поговорить надо, — сообщил милиционер, гордо садясь за стол. Именно на то место, где раньше всегда садился отец. Как хозяин. Не будь тут матери, встревоженно наливающей кофе, Рома бы выпустил изо рта грубость. Но сейчас он лишь молча прошёл на кухню, будто вступая в камеру пыток. Неторопливо отодвинул стул и сел напротив. Уселся удобнее — широко раздвинув колени, расправив плечи, — и поднял глаза на мужчину, встречаясь взглядом. Резко они смотрели друг на друга, как два быка перед первой стычкой. Кто кого?      Оксана, почувствовав напряжение, поставила на стол вазочку с печеньем — то самое, что она спекла на прошлой неделе, из маргарина вместо масла, потому что масло стало дорогим, — отдавая всё милиционеру. Тот с улыбкой благодарил её, принимая. Рома смотрел, как он нагло откусывает, запивая горячим кофе. Причмокивает губами. Крошки летят на папку, которую он вальяжно положил на стол перед собой. — А зовут вас как? — глухо спросил Пятифанов, приподнимая подбородок. Оксана прикусила нижнюю губу, упав на табурет между ними, как между двух огней.      Милиционер небрежно смахнул крошки со стола ребром ладони. Сделал глоток, смачивая горло, поставил кружку. Шмыгнул носом. — Не знаешь меня? — вновь задал он вопрос, на который Рома уже перестал реагировать, а отвечать тем более. — Правильно. Таких, как я, не знать лучше, чем вот так, — взмахнул он ладонью, обводя кухню, дом, всю эту бедность. — Майор милиции Рустам Равильевич.      Рома в ответ коротко мыкнул — мол, запомнил, — а сам ногтем начал ковырять край клеёнки, свисающей со стола. Жёлтая, с цветочками, которые уже давно стёрлись от мытья. Отец её купил ещё на рынке, до того как сел. — Так вот, Рома. Я поговорить с тобой пришёл, — начал диалог Рустам Равильевич первым, и в голосе его появилась сталь. — Обсудить нам нужно твоё поведение. Ты уже парень большой, я смотрю. Мы и без мамы справимся, верно? — майор взглянул на Оксану. — У нас мужской разговор. Не переживайте.      Мама кивнула, шепнув что-то под нос, похожее на «конечно, говорите», и вышла из кухни. Пятифанов остался за одним столом с непонятным ему мужиком в выглаженной форме.      Рустам Равильевич подался корпусом вперёд, сложил руки в замок на кожаной папке. Теперь он не улыбался. Глаза его — маленькие, глубоко посаженные, цвета осенней грязи — впились в Рому, изучая, сканируя, выискивая слабое место. — Дверь закрой, — приказал майор. Тон его сменился — таким дружелюбным не был. Рома встал с табурета и прикрыл тонкую дверь, до щелчка. Самому ему не хотелось, чтобы мать слышала. — Ты понимаешь, что ты сделал? — Да. — И что думаешь?      Рома смолк на секунду, думая об ответе. Жалел он лишь об одном: что допустил всё это с самого начала. Могло бы быть по-другому, если бы он не был идиотом. Может, и Женя была бы где-то ближе, а не в своей грязной хрущёвке, будь та проклята. — Неправильно было, — ответил за Рому майор, вздыхая тяжело, с присвистом. Волоски его усов под носом дрогнули от потока воздуха. — Но ты это сделал. А ты, Рома, знаешь, что Андрей в больнице лежит? В реанимации. Мать к нему ходит каждый день, в сумке супы таскает в трёхлитровых банках, потому что в больнице кормят — догадайся чем. А ты здесь. В тепле. Спишь спокойно.      Рома, глядя в край стола, сжал кулаки на коленях. Белые костяшки выступили из-под кожи. — Ты, бессовестный, бог с тобой. Но о матери подумал? Она за тебя, за такого, последние деньги отдала, чтобы заявление Соловьёвы не написали. А ты хоть извинился? Можешь не отвечать. Я и так знаю, что нет.      Рустам Равильевич встал со стула, отодвинул его так, что ножки скрипнули по линолеуму. Отдёрнул пиджак — серый, казённый, но сидел на нём как влитой, не то что на тощим Анатолии Анатольевиче. Начал, как бы невзначай, обходить кухню. Но Рома видел, как его глаза цепляются за каждую мелочь. Поисковая ищейка, мать её. Взгляд скользнул по полкам — банки с крупой, сахар в тряпичном мешочке, пачка соли, завязанная узлом. По окну — занавески, которые мать стирала руками, потому что стиральная машина сломалась ещё в прошлом году. По полу — трещина в линолеуме, которую отец прорезал ножом в пьяной драке. — Откуда вам знать, про что я дома говорю? — спросил Рома, не вставая. Пусть смотрит. Тут всё равно всё, как у всех. Тарелки, да буханка хлеба, которую мать режет тонко, потому что на новую до зарплаты не хватит. Нет в этом доме ничего. Ну, помимо кастета. Бяша его как подкову вчера притащил. Хвалился, что на рынке отжал. Так заболтался тридцатью зубами, что забыл свою побрякушку на столе. Урод. Мог бы не специально подставить дружка.      Рустам Равильевич на грубость Пятифанова не отреагировал. Только усмехнулся — одними уголками губ. — Я отца твоего, Петра, знаю. Хорошо знаю, — сказал он, и в голосе его проступило что-то липкое, маслянистое. — Ты на него похожим быть хочешь? — Нет, — отрезал Рома. — А зачем тогда ты избил Андрея? Тот же почерк. Та же ярость. Та же — не сдержался, а потом — «я не хотел». Ты посмотри на себя в зеркало, Рома. Кого ты там видишь?      Рустам Равильевич встал рядом с ним, смотря на него свысока. Давя своей фигурой — не столько ростом, сколько тяжестью формы, запахом одеколона, что шёл от него, как от прожаренной сковороды.      Пятифанов молчал, смотря на свой сжатый кулак. Майор ждал. Секунду, другую, третью. Тишина в кухне стала густой, как патока. Даже часы на стене, казалось, перестали тикать. Ответа не последовало. Мужчина вздохнул — протяжно, устало, будто ставил на Роме крест — и отправился к выходу из кухни. — Дебил, — буркнул тот под нос, открывая дверь.      Рома тут же встал, думая, что пора провожать, но — увы — нет. Майор, поправляя узел галстука, отправился вдоль по коридору, осматривая дом. Оксана, упираясь костяшками в тонкие губы, припала плечом к дверному косяку гостиной. Глаза её были полны ужаса — того самого, знакомого, который Рома видел всякий раз, когда в дом стучали люди в форме.      Пятифан отправился по следам Рустама Равильевича. Знал, куда хитрый лис направляется. Зашёл он именно в открытую дверь комнаты Ромы. Не ошибся.      Майор, с очереднем вздохом тяжёлым — таким, будто он заходил не в подростковую берлогу, а в склеп, — медленно зашёл. Начал осматривать всё. С плинтуса до потолка. Пятифанов встал в дверях, держа руки в карманах штанов, слегка ссутулившись, как волк, зажатый в углу. Не нравилось ему всё это. Потому внимательно следил за взглядом Рустама Равильевича. Вот он осмотрел старый плед, застеленный на кровати — тот самый, который мать выменяла на мешок картошки у соседки. Вот комод косой — одна ножка короче, подложена газета. А вот и стол. — Убираться не учили? Или мамкино терпение жрёшь? — вдруг спросил майор сипло, вставая напротив стола. Задержался он там. Осматривал внимательно, цепко, как сапёр перед последней минутой. Рома, не открывая губ, недовольно провёл языком по верхнему ряду зубов, причмокнул. Бесило его всё это страшно.      Рустам Равильевич протянул руку. На мгновение засомневался, присматриваясь. Рома нахмурил брови. Что? Что он там нашёл? Он же всё убрал. Всё, что мог.      В тишине комнаты послышался знакомый звук. Клац-клац. Не успел Рома и вспомнить название, как Рустам Равильевич, держась за ручки, вытащил из-под книги по русскому языку бабочку. Вытащил и поднял на уровень глаз — медленно, торжественно, как фокусник, достающий кролика из шляпы. Пятифанов едва сдержался, чтобы не протянуть вслух: «да бля-я-я...». Глазастый мусор. Вынюхивает лучше псин, натренированных на наркоту. Сволочь поганая в форме.      Рустам Равильевич с интересом осматривал нож. Вертел в руках, заставляя клацать лезвие — мерзко, металлически, в такт пульсирующей в висках крови. Рома наблюдал, сохраняя холодное лицо, хотя под рёбрами всё сжалось в тугой узел. Сейчас замешкаешься — и повесят на тебя все убийства на районе. Им же легче первого попавшегося обвинить, чем реальных маньяков искать. Посадят — и не отмоешься потом от грязи этой. Рот затыкнут. А если визжать, то отправят куда похлеще, в камеры, где пол скользкий от чужой крови, и лампочка горит круглые сутки, не выключаясь. И будет у Ромы компания из чокнутых, желающих похабные вещи. Тогда точно смысла жизни нету. Прямо там, на первом же допросе, можно с окна сигать. — Ро-мка, — по слогам вытянул майор, чмокнув губами. Прочитал криво выцарапанные буквы на рукоятке. Пятифанов по глупости детства их вырезал, когда на всех своих вещах нужно было именное клеймо ставить. — И что этот Ромка с ножом делает? — с подковыркой спросил майор. Глаза его блестели сыто, как у кота, который загнал мышь в угол и теперь душит её лапой.      У Пятифанова на щеках проступили жевалки. — Это походный, — без запинки нашёлся что ответить Рома. Голос прозвучал ровно, хотя горло пересохло. Майор с любопытством глянул на него. — Масло на хлеб намазать да бечёвку перерезать, — добавил. — А куда ты, Ромка, в поход ходишь? В лес? А там, в лесу, говорят, люди пропадают, — майор не унимался, наслаждался игрой, чувствовал, как Рома плывёт.      Пришлось мозги заставлять работать. — Раньше ходил. Сейчас валяется просто. — Плохо ножами раскидываться. А то, знаешь, убьёшь ещё кого-нибудь... — Рустам Равильевич усмехнулся. Плохо у него с юмором — не один уголок губ не дрогнул на лице Ромы.      Не обращая внимания на его кислую моську, майор вышел из комнаты, толкая своим плечом Пятифана. Но перед этим — едва заметно — провёл пальцем по корешку книги на полке, будто проверял пыль. Или искал что-то ещё.      Вернулся на кухню, забрал свою папку и начал одеваться, накидывая куртку — чёрную, кожаный воротник потёрт, но начищен. — Вы уж извините меня, что я без звонка, — обратился мужчина к маме Пятифанова, провожающей его. Надел сибирскую шапку из серого каракуля — такую в посёлке больше ни у кого не было. — Что ж. Спасибо за приём. До свидания!      Рома выдохнул. Наконец-то уходит. Но Рустам Равильевич не спешил. Он выглянул через плечо матери на Пятифанова, и взгляд его стал таким злым, что у Ромы по позвоночнику пробежал липкий, мурашечный холодок. — При себе конечности держать надо, — сказал тот перед уходом.      Голос его был спокойным, почти ласковым. Но от этого спокойствия становилось только страшнее. Потому что так говорил тот, кто уже всё решил. И теперь просто ждал — когда Рома ошибётся ещё раз. Всего один раз. И тогда дверь откроется не с простого стука. И в дом войдут уже не с папкой, а с наручниками.      Дверь за майором закрылась. Мать, не проронив ни слова, побрела на кухню — мыть посуду. Рома остался стоять в коридоре, глядя на пустой коврик у порога, где только что стояли чужие сапоги. Где-то в груди заныло от бессилия. Он опустил голову, увидел свои мазолистые руки. Белые костяшки, поцарапанные от ударов.      Тот, кто смотрел на него из зеркала сегодня утром, был не он. Или он — но тот, кого он ненавидел больше всего на свете.