Часть 2

Два месяца. Павел считал каждый день. Новая квартира находилась на противоположном конце города, в старом фонде, на пятом этаже хрущевки без лифта. Он выбрал её специально — никаких новостроек, никаких подвалов, только обжитые стены, хранящие тепло чужих жизней. Хозяйка, полная женщина с громким голосом и вечным запахом пирожков, не предупреждала его ни о каких подвалах. В этом доме вообще не было подвала — только подпол под полом первого этажа, куда лазили исключительно сантехники. — Живи спокойно, милок, — сказала она, вручая ключи. — Соседи тихие, дом старый, но крепкий. Никаких сюрпризов. Первые две недели Павел спал с включённым светом. Потом привык. Работа в логистической компании загружала его под завязку — отчёты, сверки, бесконечные звонки. К концу дня он валился с ног и засыпал мгновенно. Без снов. Без звуков. Без холодных пятен на полу. Он почти убедил себя, что всё закончилось. На шестьдесят второй день, возвращаясь с работы, он встретил соседку на лестнице. Молодая женщина, лет двадцати пяти, с тёмными кругами под глазами, тащила на третий этаж коляску — лифта-то не было. Ребёнок в коляске надрывно плакал, не замолкая ни на секунду. Плач был не обычным детским капризом — в нём слышались испуганные, захлёбывающиеся нотки. — Давайте помогу, — предложил Павел. Женщина вздрогнула, обернулась. У неё был затравленный взгляд человека, который давно не спал. Глаза красные, под ними синие мешки, губы обветрены и искусаны. — Спасибо, — выдохнула она, уступая ему коляску. Они поднялись на третий этаж. Павел поставил коляску у двери. Женщина возилась с ключами, руки у неё тряслись так сильно, что ключи звенели, ударяясь о замок. — Давайте я, — сказал Павел. Он открыл дверь, занёс коляску в прихожую. Женщина вошла следом, сразу взяла ребёнка на руки, прижала к себе, зашептала что-то успокаивающее. Мальчик продолжал плакать, но уже тише, уткнувшись лицом матери в плечо. — Что-то случилось? — спросил Павел. — Ребёнок болеет? Она резко подняла на него глаза. Взгляд был странный — смесь страха и какого-то дикого, почти безумного облегчения от того, что есть с кем поговорить. — Вы на пятом живёте? Давно? — Второй месяц, — ответил Павел. — И ничего не слышали? — она шагнула к нему, всё ещё прижимая ребёнка. — Совсем ничего? Ни гула? Ни шагов? У Павла внутри всё оборвалось. Он почувствовал, как холодеют пальцы, как волосы на затылке начинают шевелиться. — Что именно вы слышите? — спросил он как можно спокойнее. — Гул, — зашептала она, оглядываясь на коридор, будто боялась, что их подслушивают. — Каждую ночь, ровно в три часа. Такой низкий, что не ушами слышишь, а всем телом. Зубы вибрируют. И шаги. Тяжёлые, мокрые. Снизу. Только у нас нет подвала, понимаете? Сантехники люк открывали, я заставляла, они лазили — пусто. Глина, камни, трубы. А шаги есть. И ещё... Она замолчала, прикусила губу до крови. — Что ещё? — тихо спросил Павел. — Оно в квартиру приходит, — выдохнула женщина. — Стоит в углу и смотрит. Без глаз, но я чувствую взгляд. Сашка просыпается, смотрит в тот же угол и кричит. Он видит, понимаете? Шесть месяцев всего, а видит то, чего я боюсь даже представить. Павел молчал. Перед глазами стояла та ночь в новостройке — чёрная фигура, влажное дыхание, отростки, тянущиеся к нему. Он вспомнил холод, мокрый пол, запах гнили. — Можно я зайду? — спросил он тихо. — Посмотрю. Женщина — её звали Лена — кивнула и посторонилась. В квартире пахло валерьянкой, молочной смесью и несвежим бельём — запах хронической усталости и бессонных ночей. Лена прошла в комнату, села на диван, всё ещё прижимая к себе ребёнка. Мальчик немного успокоился, но продолжал всхлипывать, уткнувшись носом в мамину шею. — Покажите, где оно стоит, — попросил Павел. Лена молча кивнула в угол комнаты. Там, где сходились две стены, было темно даже днём — свет из единственного окна туда почти не попадал. Обычная тень. Павел смотрел на неё пять секунд, десять, двадцать. Ничего не происходило. — Оно не всегда здесь, — тихо сказала Лена. — Только ночью. Или когда Сашка сильно плачет. Оно приходит на плач, кажется. — Вы пробовали уходить? — спросил Павел. — Ночуя у знакомых? — Пробовала, — Лена горько усмехнулась. — К маме ездила, на другой конец города. Две ночи было тихо. А на третью Сашка проснулся в три ночи и закричал. Я обернулась — оно стояло в углу её спальни. Я маму не предупреждала, не хотела пугать. А теперь она одна там живёт. Звонит, говорит, по ночам не спит, всё кажется, что кто-то смотрит. Павел сел на табуретку, закрыл лицо руками. Мысли путались, в голове стучало. Он вспомнил слова Анны Степановны: «Оно всегда находит тех, кто его видел». И ещё: «Оно питается вниманием». Теперь он понял, что это значило. Оно не просто находит — оно привязывается. Заражает. И жертвы тащат его за собой, как чумную метку, куда бы ни пошли. — Я его видел, — сказал Павел глухо. — В той квартире, откуда съехал. Оно приходило ко мне. Я думал, что сбежал. А оно за мной пришло. И к вам теперь... из-за меня. Лена долго молчала. Потом заговорила, и голос её был странно спокоен: — Вы не знали. Откуда вам было знать? Я сама, когда въехала, ничего не боялась. Дом как дом. А оно, видно, уже здесь было. Или пришло вместе с вами. Какая разница? Оно есть. И оно не отпускает. Ребёнок на руках у неё заворочался, закряхтел. Лена автоматически начала качать его, похлопывать по спинке. Жест, отточенный до рефлекса. — Что же делать? — спросила она, глядя Павлу прямо в глаза. В её взгляде не было надежды — только тупая, усталая покорность судьбе. Павел не знал, что ответить. Он просидел у Лены до позднего вечера. Они пили чай, говорили о всякой ерунде, стараясь не смотреть в угол. Лена рассказала, что муж ушёл, когда Сашке было три месяца, что денег едва хватает на съём и еду, что работы нет, потому что с таким ребёнком никуда не устроишься. Павел слушал и понимал, что эта женщина — в ловушке. Ей некуда бежать. Когда часы показали половину одиннадцатого, Павел собрался уходить. Сашка спал в кроватке, укрытый старым байковым одеялом. Лена сидела рядом, положив руку ему на грудь, чтобы чувствовать дыхание. — Если что... — Павел замялся. — Если станет совсем невмоготу, стучите. Я на пятом, квартира 47.  Лена кивнула, не поднимая глаз. Павел поднялся к себе, лёг на раскладушку, долго ворочался. Заснул только под утро. Разбудил его детский плач. Павел сел на постели, прислушался. Плач доносился снизу, с третьего этажа — надрывный, захлёбывающийся, какой-то нечеловеческий. Часы показывали три ночи. Павел вскочил, натянул штаны, выбежал на лестницу. В подъезде горел тусклый свет на площадках, пахло сыростью и кошками. Он сбежал на третий этаж, дёрнул дверь Лениной квартиры. Заперто. — Лена! — закричал он, колотя кулаком. — Лена, открой! Плач за дверью усилился, стал пронзительным, вибрирующим. А потом резко оборвался. Тишина. Павел бил в дверь, пинал её, кричал — бесполезно. Дверь даже не дрожала. Он заметался по площадке, нашёл взглядом пожарный щит, выдернул топор. Первым же сильным ударом выбил замок, влетел в квартиру. В комнате горел ночник. Лена стояла в углу. Лицом к стене. Руки висели плетьми, голова была опущена. Она не двигалась. Кроватка Сашки была пуста. — Лена! — Павел подбежал к ней, схватил за плечо, развернул. У неё были открыты глаза. Совершенно пустые, без мысли, без жизни. Кожа на лице... Павел отшатнулся, закричал. Кожа была гладкой. Идеально гладкой, как у младенца — ни морщинки, ни поры, ни единой родинки. Губы растянуты в блаженную, безмятежную улыбку. Лена смотрела сквозь него. Смотрела туда, где стояла кроватка. Павел обернулся. В кроватке, поверх сбитого одеяла, лежала чёрная воронка. Небольшая, сантиметров тридцать в диаметре, уходящая глубоко в матрас, в пружины, в пол, в бетон перекрытия. Из неё тянуло ледяным холодом и сладковатым запахом гнили. Тем самым. — Саша... — прошептал Павел. Из воронки донёсся звук. Влажное, глубокое, спокойное дыхание. А потом — детский смех. Тихий, булькающий, счастливый смех шестимесячного ребёнка, который увидел что-то очень забавное. Павел попятился. Наткнулся спиной на Лену. Она стояла там же, не двигаясь, с пустыми глазами и младенчески гладкой кожей. — Лена... — позвал он ещё раз, уже зная, что ответа не будет. Она медленно, очень медленно, подняла руку и указала пальцем в угол комнаты. В тот самый угол, куда всегда смотрел Сашка. Павел перевёл взгляд. ОНО стояло там. Чёрная фигура, сотканная из темноты, более плотной, чем сама ночь. Высокое, под потолок, с длинными тонкими отростками, шевелящимися, как щупальца медузы. В центре того, что можно было назвать головой, пульсировала воронка — точно такая же, как в кроватке. И в этой воронке Павел увидел лица. Много лиц. Сотни. Они кружились в бесконечном водовороте, открывали рты в беззвучном крике, тянули к нему руки. В первом ряду он увидел Анну Степановну — старуха улыбалась пустыми глазницами. Рядом с ней плыл прораб с гладкой кожей. Дальше — лица, лица, лица. И в самом центре, ближе всех, маленькое личико Сашки. Шестимесячный ребёнок с пустыми глазами и блаженной улыбкой на младенчески гладких губах. — Ты видишь, — прошелестело ОНО. — Ты видишь нас. Ты следующий. Отросток тьмы потянулся к Павлу. Он не побежал. Он просто стоял и смотрел, как чернота приближается, заволакивает комнату, заслоняет свет ночника. Холод проник в кости, в мозг, в самую душу. Павел почувствовал, как его тянет внутрь воронки, как тело теряет вес, как сознание распадается на куски. Последнее, что он услышал перед тем, как тьма поглотила его, был детский смех. Счастливый, беззаботный смех, каким смеются дети, играя в прятки. Утром участковый, вызванный соседями, которые слышали ночью крики и стук топора, посетил квартиру на третьем этаже. В комнате он обнаружил женщину, стоящую в углу лицом к стене. Женщина не реагировала на обращения, не двигалась, не моргала. Её кожа была неестественно гладкой, а на губах застыла блаженная улыбка. Рядом, в кроватке, лежал младенец. Мёртвый. Без видимых причин смерти — просто перестал дышать. В соседней квартире на пятом этаже нашли мужчину. Он сидел на раскладушке, уставившись в пустоту, и тоже улыбался той же блаженной улыбкой. Кожа на его лице была идеально гладкой. Обоих увезли в психиатрическую больницу. Они не говорили, не ели, не реагировали на свет и боль. Просто сидели, уставившись в стену, и улыбались. Квартиры опечатали. Через неделю хозяйка Лениной квартиры выставила её на продажу. Цена была смехотворно низкой. Покупатель нашёлся быстро — молодой парень, которому нужно было жильё в городе. В первую же ночь в новой квартире он проснулся от холода. Часы показывали три часа ночи. В углу комнаты висела тень. Она становилась плотнее, чернее, и из глубины этой черноты на него смотрели лица. Сотни лиц. И в первом ряду улыбались трое — женщина с младенчески гладкой кожей, мужчина с пустыми глазами и маленький ребёнок, который тянул к нему ручки и смеялся. — Ты видишь, — прошелестело из угла. — Ты видишь нас. Теперь ты наш. Оно всегда находит новых свидетелей. Всегда.