Глава I. «Ложь во благо?»

Париж любил простые истории. Герой. Жертва. Спасение. И еще Париж любил памятники - каменные доказательства того, что боль можно превратить в красивую форму и поставить на площади, чтобы она больше не шевелилась, чтобы она была символом победы, надежды и веры в светлое будущее. Маринетт стояла на балконе и смотрела на эскиз будущей статуи Габриэля Агреста в новостной ленте. Лицо спокойное. Взгляд, устремленный в небо. Рука будто благословляет город. Ей хотелось не видеть лишний раз напоминание о своей лжи. Стереть это из памяти как что-то ошибочное, неправильное. Но неправильным были ни напоминания, ни статуя, неправильной была ее ложь, которая разъедала все внутри, просачивалась во все сферы жизни, висела тяжелым грузом на шее. Когда тревога, мучения дошли до критической точки, Маринетт решила поделиться хоть с кем-то, разделить это страдание, получить совет, хотя бы просто понимание во взгляде. Она помнила жар чужого воздуха, когда прилетела к Люке, не как к герою и товарищу, не совсем как к другу, а скорее как к единственному человеку, которому можно сказать правду и не умереть от этого, единственному, кто мог бы попытаться ее понять. Она сказала - и на секунду ощутила, как груз сдвинулся с места. Не ушел. Просто стал не таким личным, не таким сковывающим. Может хоть он сможет понять, успокоить, что-то посоветовать? Что угодно, лишь бы не оставаться с ложью один на один. Люка выглядел неожиданно встревоженным. Он смотрел так, словно понял, осознал что-то страшное. Он был не спокойным и рассудительным, как обычно. Его взволнованность переросла в нечто большее. Случилось то, чего она боялась и не ожидала одновременно. Люка попросил у нее талисман. Не мягко. Не “если хочешь”. Не “может быть, я смогу помочь”. А так, будто он уже все решил, словно он помешался на какой-то мысли. Люка был готов отнять его силой. Маринетт помнила собственную реакцию не как мысль, а как инстинкт: тело отступило раньше разума. Плечи напряглись. Пальцы сжались. Даже с ним она не в безопасности. Эта тайна разрушает всех. Она слышала его доводы: “помочь”, “исправить”, “защитить”. Но в этом было что-то опасное: чужая убежденность, что “она должна отдать власть”, потому что кому-то так спокойнее. Она не отдала. Она нажала “Второй шанс”. И мир послушно вернулся назад - туда, где Люка снова мог быть просто Люкой. Где он снова ничего не знал. Где она снова была единственной, кто держит правду в одиночку. И это было мучительно. Последняя надежда на понимание и поддержку улетучилась, вместе с таймлайном откатилась и возможность разделить боль. Сейчас Маринетт стояла склонив голову, облокотившись на перила, глядя куда-то в пустоту. Она перевела взгляд на потухший экран телефона и увидела отражение своего лица - спокойного, привычного, “нормального”. Такое лицо легко носить. В нем удобно прятать свои настоящие чувства. Она была спокойной, “обычной” Маринетт снаружи. Внутри же каждый день начинался с двух мыслей и желаний, которые противоречили друг другу: “Никто не должен узнать, что Габриэль был Монархом” “Адриан не должен жить во лжи” Она выполняла первое и вместе с тем предавала второе. И все чаще ловила себя на мысли: не она держит обещание, а обещание держит ее за горло. *** В доме Агрестов стояла привычная холодная тишина. Натали встретила Маринетт без лишних слов, как встречают не гостью, а соучастницу. — Он на заднем дворе, — сказала она. И тише, уже как предупреждение: — Сегодня вновь обсуждают статую. Маринетт кивнула. Ее пальцы сами собой сжались на ремешке сумки. Это было почти смешно: она спасала Париж, но не могла расслабить руку, когда входила в чужой дом. Сад на заднем дворе был светлым, умиротворяющим, сладко пахло цветами. Казалось, словно это единственный спокойный уголок во всем мире Адриан сидел на скамье. Плечи чуть опущены. Взгляд расфокусирован, будто он смотрит не на растения, а куда-то сквозь них. Он услышал ее шаги и улыбнулся - мягко, почти благодарно. Эта улыбка каждый раз ломала ее сильнее любых криков. — Привет, — сказал он. — Привет. Маринетт села рядом. Достаточно близко, чтобы он чувствовал тепло. Достаточно далеко, чтобы не чувствовал дрожь в ее руках. — Натали сказала… они вновь настаивают на статуи, — произнес он после паузы. — Давят, чтобы я дал согласие, хотя мой ответ им давно известен и я не планирую отступать. — И что ты чувствуешь? — спросила Маринетт. Адриан задумался слишком долго. — Я… не знаю, что чувствовать. — признался он наконец. — Когда я думаю о папе, у меня в голове две картинки. И они не совпадают. Маринетт не ответила. Она боялась открыть рот: иногда достаточно одного звука, чтобы из тебя выпало то, что ты держишь зубами годами. — Все говорят, что он герой. — продолжил Адриан. — А я помню человека, который… — Он запнулся, будто не хотел предавать собственные воспоминания словами. — Который делал меня маленьким, даже когда я уже вырос. Он смотрел на ладони, как будто там могла лежать подсказка. — И если он был героем… значит, я просто не видел. Или… — Он поднял на нее глаза, и в них было не обвинение, а растерянность. — Или мне рассказывают историю, в которой я лишний. Маринетт почувствовала, как внутри поднимается паника, потому что в этой истории лишней был не он, лишней была ложь, которую она так усердно защищала. Она сделала вдох. — Ты не лишний, — сказала она очень тихо. — Ты… просто сомневаешься. И это нормально. Адриан улыбнулся снова - меланхолично, измученно. — Иногда мне кажется, что в моей жизни осталось всего две вещи, которые я считаю правильными и искренними. — произнес он, будто сам удивлялся, что говорит это вслух. — Быть… полезным. И быть с тобой. Маринетт не двинулась. Ее мозг мгновенно составил план: сказать что-то правильное, поддержать, удержать, не выдать. Но сердце сделало другое: сжалось от ужаса. Потому что “быть с тобой” в его устах звучало как последняя опора, спасательный круг, который оставлял его на плаву. И если эта опора стоит на лжи, так тому и быть. *** В прихожей Натали ждала ее, будто знала, в какой момент Маринетт выйдет. — Он держится на тебе. — сказала Натали спокойно. Это не было упреком. Это было констатацией факта. Маринетт сглотнула. — Я знаю. — Значит, ты понимаешь, почему мы не можем… — Натали не договорила. Слова “сказать правду” мучительно повисли между ними. Маринетт посмотрела на нее. — Иногда мне кажется, что я уже сказала правду. — прошептала она. — Там, в Бразилии. И потом… стерла ее. Своими же руками. Натали чуть напряглась, на долю секунды. — И ты видела, чем это могло закончиться. — ответила она мягко, но твердо. — Ты сделала выбор. Выбор. Маринетт ненавидела это слово. Оно звучало красиво. Свободно. А ее выбор был клеткой. — А если он все равно узнает? — спросила Маринетт. Натали выдержала паузу. — Тогда он узнает, что я помогала человеку, которого он ненавидит. И что ты… молчала. Маринетт почувствовала, как внутри все холодеет, потому что самое страшное было даже не “он возненавидит”, самое страшное было: “он перестанет верить”. А для Адриана, который уже не знает, где правда, потерять веру - значит потерять все. *** Ночью на крыше Леди Баг двигалась быстро и уверенно. Слишком уверенно. Кот Нуар шел рядом, легкий по обыкновению, но с более редкими шутками, будто экономил силы на что-то другое. Они столкнулись с очередной акуматизацией. Быстро, шумно, привычно. Маринетт действовала автоматически: поймать, отвлечь, вычислить предмет, очистить. Бой закончился так же быстро, как начался. И именно это пугало: все страшное теперь происходило не на улицах, оно происходило в голове, в каждом ее будничном дне, не только в костюме Леди Баг, но и в личине Маринетт. Они остановились на крыше. Кот Нуар посмотрел на город, на площадь, где планировали установить памятник, и сказал нейтрально, будто о погоде: — Люди любят превращать боль в истории. Леди Баг ответила не сразу. — Истории помогают выжить. — произнесла она наконец. — А если история неправильная? Вопрос был опасным. Не личным, но слишком близким к тому, что у нее внутри. Леди Баг посмотрела на него дольше обычного. — Я не понимаю, что ты имеешь в виду. Кот Нуар пожал плечами. — Всей правды мы можем просто не знать. Личность Бражника так и не была установлена. — сказал он. Маринетт услышала главное: он тоже не до конца верит в эту “красивую” историю.