Часть 1

      Долгое время Дайнслейф даже не подозревал, насколько его проклятие на самом деле велико.       Он видел крушение королевства, которое было смыслом его жизни. Видел, как родные и близкие превращаются в безликих чудовищ, насквозь пропитанных тьмой. Видел, как любимая девушка отрекается от самой себя и с открытыми глазам и погружается в ту же самую тьму, и ее падению нет конца — с каждой новой встречей в ней все меньше остается от той, которую он любил.       Пять сотен лет спустя он встречает ее брата. Итэр очень похож на Люмин, Итэр силен, Итэр хочет ее разыскать.       Итэр ищет свою младшую сестру-близняшку и даже не подозревает, что их роли давным-давно переменились.       Люмин умна. Она холодная и расчетливая, в ее взгляде в минуту их встречи лишь на миг мелькает тоска, которую девушка умело прогоняет. В ее золотых глазах — совершенная пустота, пепелище после пожара; в глазах ее брата, так похожих на ее собственные, виднеется боль, что должна быть поделена на двоих.       Люмин талантлива.       Люмин побеждает, и будь проклят тот день, когда они с Итэром вообще попали в Тейват.       Будь проклят тот день, когда Дайнслейф ее полюбил. К сожалению, проклят отнюдь не день. Проклят даже не Тейват и не Каэнри’ах — проклятие лежит исключительно на Дайнслейфе. ***       Когда мир — и фигурально, и буквально — рушился, проклятие достигло своего пика, и Дайнслейф оказался не в состоянии выносить боль, не в состоянии сопротивляться. В нем осталось слишком мало воли, слишком мало человечности.       Он сдался, попросту закрыл глаза… и проклятие вдруг ушло.       Он словно вернулся в прошлое — в тот проклятый день, когда впервые встретил Люмин.       Вот только на этот раз первым проснувшимся близнецом оказался Итэр.       На какое-то время Дайнслейф обрел покой — на те несколько лет, что он и Итэр вместе странствовали по Тейвату по пути, жутко похожему на тот, что он когда-то прошел с Люмин. Может, те события были всего-навсего сном? Кошмарным и частично сбывшимся, но все-таки сном?       Дайн в самом деле начинает в это верить — что не будет никакой войны, никакой Бездны и никакой — хотя, конечно, это будет ударом для Итэра — Люмин.       Каэнри’ах рушится, и все начинается заново.       Поначалу Дайнслейф верит в свое преимущество — знание будущего — и в то, что справится с Итэром в одиночку. Люмин в роли Принцессы Бездны была куда опаснее… поначалу.       История повторяется: Дайн не справляется со своей ролью. Никак.       Сто лет спустя он пытается сам разыскать и разбудить Люмин. Двести лет спустя он смиренно ждет ее пробуждения. Триста лет спустя в нем остается слишком мало от человека, который готов надеяться и ждать. Четыреста лет спустя он, наконец, забывает ее — слишком много сил отнимает противостояние Бездне.       Пятьсот лет спустя он снова оказывается в Монштадте — и, конечно, встречает ее.       Если второе падение Каэнри’ах было похоже на удар под дых, то повторное знакомство с Люмин — нокаут и мгновенная смерть.       Она светлая, искренняя и немного ехидная. У нее в волосах — цветы и перья, в руках — меч, а в ней самой — ни грамма Бездны. Она такая, как тысячу лет назад, и смотреть на нее Дайну настолько же больно, насколько и не смотреть.       Как и прежде, Люмин умна. Она быстро, даже слишком быстро умудряется раскусить Дайна и докопаться до сути того, куда же подевался ее брат-близнец.       Самого Дайна она тоже раскусывает. Пережевывает, хочется уточнить Дайну.       Потому что небо над Монштадтом усеяно звездами, которые он ей когда-то показывал, а их отделяет друг от друга только пламя костра… и тысяча лет — пятьсот мнимых, пятьсот действительных.       Люмин с любопытством вглядывается в лицо своего спутника, в звездную полумаску. Ее плечи чуть расслабляются, а на губах сама собой зарождается мягкая улыбка — та самая, за которую Дайн ее когда-то и полюбил.       Одного всплеска пламени, высветившего лицо Дайна, оказывается достаточно, чтобы Люмин вздрогнула и отвернулась.       Дайнслейф хмурится, и, отодвинувшись от костра, кутается в собственный плащ и ночную тьму, словно ища в ней защиты от зорких золотых глаз.       Люмин неловко передергивает плечами и отводит взгляд:       — Извини. Ты… показался вдруг похож на… на одного человека.       Пламя костра делает светлые волосы Дайна огненно-рыжими, даже не медово-золотыми, как у Итэра, а голос Люмин слишком уж красноречиво спотыкается на «одном человеке».       Конечно, с их романа прошла целая тысяча лет. Конечно, с точки зрения Люмин между ними и не было никакого романа.       Дайну все равно больно — так же больно, как было в тот день, когда Принцесса Бездны победила.       В этом мире Люмин так же талантлива. Люмин побеждает, Люмин обретает брата и возлюбленного, и Дайн, освобожденный от проклятия, рад за нее всеми фибрами, что остались от его души за эти столетия.       Но будь проклят тот день, когда он ее полюбил, и тот, когда она отдала свое сердце другому.