Часть 1. Глава 13.

Она не помнила, как оказалась на улице. Кажется, просто вышла из дома Шерлока, не попрощавшись, не объяснив ничего, не слушая, как Ватсон что-то кричит вслед. Ноги сами несли её куда-то в серую лондонскую муть, где дождь моросил мелко и противно, заставляя ёжиться и кутаться в плащ, накинутый второпях. В голове было пусто. Совсем. Ни одной мысли, ни одного чувства — только глухая, ноющая пустота, от которой хотелось выть или разбить что-нибудь тяжёлое. Или кого-нибудь убить — чтобы уравновесить того, кого она уже убила. Энола шла, не разбирая дороги. Миновала Бейкер-стрит, свернула куда-то в переулки, снова вышла на широкую улицу. Люди обходили её стороной — видимо, вид у неё был тот ещё: бледная, с тёмными кругами под глазами, с застывшим лицом человека, который видел слишком много за последние сутки. — Энола. Голос прорвался сквозь ватную тишину, заставив вздрогнуть. Она подняла голову и увидела его. Тьюксберри стоял в двух шагах, под навесом какой-то лавки, и смотрел на неё с таким выражением, от которого у неё подкосились колени. Тревога. Боль. Облегчение. И ещё что-то, чему она не знала названия. — Ты как здесь? — спросила она тупо. — Искал тебя. Весь день. Ватсон сказал, что ты ушла, и я... — Он шагнул к ней, взял за плечи — осторожно, словно она была стеклянной. — Боже, Энола. Ты в порядке? — Не знаю. — Она смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то ломается, плавится, течёт горячими слезами, которые она сдерживала слишком долго. — Кажется, нет. Он притянул её к себе, обнял крепко, и это объятие было таким тёплым, таким родным, таким нужным, что она наконец позволила себе разрыдаться. Плакала в его плечо, тряслась всем телом, захлёбывалась слезами и не могла остановиться. А он гладил её по голове, по спине, шептал что-то бессвязное, успокаивающее, и это помогало лучше любых лекарств. — Прости, — выдохнула она наконец, отстраняясь. — Я не знаю, что на меня нашло. — Не извиняйся. — Он вытер слёзы с её щёк большим пальцем, осторожно, словно она была драгоценностью. — Ты имеешь право плакать. Ты столько пережила. — Откуда ты знаешь? — Ватсон рассказал. В общих чертах. Про театр, про взрывчатку, про то, что ты чуть не погибла. — Он сжал её руки. — Я чуть с ума не сошёл, когда узнал. Хотел бежать к тебе сразу, но меня не пустили. Сказали, ты спишь, тебе нужен покой. — Я и спала. А потом проснулась и поссорилась с Шерлоком. — Она криво усмехнулась. — Громко, с битьём посуды. Ну, почти. — Ты поссорилась с Шерлоком? — Он хочет запереть меня в клетке. Спасти от своей же жизни. А я не хочу в клетку. Тьюксберри вздохнул, покачал головой, но в глазах его мелькнуло понимание. — Он просто боится за тебя. — Я знаю. Но от этого не легче. Они стояли под дождём, и вода стекала по их лицам, смешиваясь со слезами. Тьюксберри вдруг словно вспомнил что-то, разжал руки и достал из-за пазухи букет — маленький, нежный, из белых роз и сирени, перевязанный шёлковой лентой. — Я нёс это тебе, — сказал он просто. — Думал, если увижу — подарю. А если нет... ну, пусть хотя бы просто будет. Энола смотрела на цветы и чувствовала, как внутри тает последний лёд. Белые розы и сирень. Её любимое сочетание. Он запомнил. — Ты невозможен, — прошептала она, принимая букет. — Почему? — Потому что приносишь цветы девушке, которая только что рыдала у тебя на плече. — Для меня ты всегда прекрасна, — ответил он серьёзно. — И я хотел бы, чтобы ты знала: что бы ни случилось, я рядом. Энола прижала букет к груди, вдыхая аромат, такой чистый и живой посреди очерствевшего Лондона, и чувствовала, как понемногу отпускает. Тот комок в груди, что душил её весь день, рассасывался, таял, уходил. — Пойдём, — сказал Тьюксберри, беря её под руку. — Ты промокла и замёрзла. И, кажется, голодна. — Куда? — Ко мне. Это близко. Она не стала спорить. Позволила вести себя по улицам, позволила усадить в экипаж, позволила заботиться. И пока они ехали, рассказывала — сбивчиво, не всегда последовательно, перескакивая с одного на другое. Про корабль, про клетки с девушками, про Мэри, которая смотрела на неё с такой надеждой, про убийцу в театре, про то, как его глаза смотрели на неё в последнюю секунду, про выстрел Шерлока, про Алая Даму с её мёртвым лицом, про взрывчатку под королевской ложей. Тьюксберри слушал молча, не перебивая, только сжимал её руку крепче в самых страшных местах. А когда она закончила, притянул к себе и поцеловал в висок. — Ты героиня, — сказал он просто. — Ты спасла столько людей. — Я убила человека. — Ты защищала себя. И других. Это разные вещи. — Шерлок то же самое говорит. — Шерлок умён. — Он улыбнулся. — Иногда. Она рассмеялась сквозь слёзы, и это было облегчением — смеяться, когда внутри ещё всё болит, но уже есть силы на смех. Экипаж остановился у знакомого особняка. Тьюксберри помог ей выйти, и они поднялись по лестнице, мимо мраморных колонн, мимо слуг, которые смотрели на них с почтительным любопытством. В гостиной горел камин. Тьюксберри усадил её в кресло, накинул на плечи плед, исчез на минуту и вернулся с подносом, на котором дымился чай и лежали сэндвичи. — Ешь, — приказал он. — Пей. Отдыхай. — Ты меня балуешь. — Ты заслужила. Она ела и пила, чувствуя, как возвращаются силы. А он сидел напротив, смотрел на неё и молчал. И в этом молчании не было неловкости — только покой. — Я люблю тебя, — сказала она вдруг, неожиданно для себя самой. Он улыбнулся — светло, счастливо, так, что у неё сердце зашлось. — Я знаю. Я тоже тебя люблю. — И что нам делать? — Жить. — Он взял её руку, поднёс к губам, поцеловал пальцы. — Просто жить и быть вместе. А всё остальное как-нибудь устроится. — А если не устроится? — Значит, будем разбираться с тем, что не устроилось. Вместе. Она смотрела на него и думала о том, как ей повезло. В этом безумном мире, полном крови и смерти, нашёлся человек, который готов быть рядом. Который принимает её такой, какая она есть — со всеми страхами, травмами, упрямством и дурными привычками. — Можно я останусь здесь сегодня? — спросила она тихо. — Не хочу возвращаться к Шерлоку. Не сейчас. — Конечно. — Он поднялся, потянул её за собой. — Пойдём. Я покажу тебе свою спальню. — Твою спальню? — Нет, гость не догадался и покраснел? — Он усмехнулся. — Не бойся. Просто спать. Если ты хочешь только спать — я лягу в гостиной. — Не надо в гостиной. — Она сжала его руку. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Спальня Тьюксберри оказалась такой же, какой она её запомнила в прошлый раз — большая, с высокими окнами, с кроватью под балдахином, с камином, в котором весело потрескивали дрова. Энола стояла посреди комнаты, чувствуя себя неуверенно, несмотря на всё, что было между ними. Он подошёл сзади, обнял за талию, прижался щекой к её затылку. — Трясёшься, — заметил он тихо. — Всё ещё холодно? — Нет. Это просто... нервы. — Хочешь поговорить? — Нет. Хочу... — Она повернулась к нему, заглянула в глаза. — Хочу забыться. Хочу чувствовать что-то, кроме этого ужаса внутри.. Он понял без слов. Наклонился, поцеловал — нежно, осторожно, словно спрашивая разрешения. Она ответила, прижимаясь к нему, чувствуя, как тепло его тела проникает сквозь мокрую одежду. — Ты вся промокла, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Надо снять это. — Помоги. Он помог. Расстегнул плащ, снял его, бросил на стул. Пальцы его коснулись пуговиц платья, и Энола затаила дыхание, чувствуя, как каждое прикосновение отзывается дрожью во всём теле. Платье упало к ногам. За ним — нижние юбки, корсет, чулки. Она стояла перед ним обнажённая, освещённая огнём камина, и не чувствовала стыда. Только благодарность за то, что он смотрит на неё так, будто она — самое прекрасное, что есть в мире. — Ты такая красивая, — выдохнул он, проводя пальцами по её плечам, по груди, по животу. — Такая живая. — Я чуть не умерла, — прошептала она. — Сегодня ночью. Если бы Шерлок не выстрелил... — Не думай об этом. — Он подхватил её на руки, отнёс на кровать, опустил на мягкие простыни. — Сейчас ты здесь. Со мной. В безопасности. Он разделся сам, не спеша, позволяя ей смотреть. И когда лёг рядом, прижался всем телом, Энола почувствовала, как уходит последнее напряжение. Его кожа была тёплой, его руки — нежными, его губы — такими родными. Они целовались долго, бесконечно, словно пытаясь наверстать все дни разлуки и все часы страха. Его руки гладили её спину, ягодицы, бёдра, возвращая к жизни каждую клеточку тела, замёрзшую в том проклятом театре. — Я люблю тебя, — шептал он между поцелуями. — Люблю. Никогда не оставлю. — Я знаю, — отвечала она. — Я тоже. Он вошёл в неё медленно, плавно, и Энола выдохнула, чувствуя, как заполняется пустота внутри. Теперь всё было правильно. Всё было на своих местах. Они двигались в ритме, который задавали вдвоём — то медленно, почти лениво, то быстрее, отчаяннее, забывая обо всём. Энола царапала его спину, впивалась ногтями в плечи, выкрикивала его имя, не стесняясь, не сдерживаясь. А он отвечал ей хриплым шёпотом, поцелуями, движениями, от которых мир вокруг рассыпался на осколки и собирался заново. Когда волна накрыла, она закричала — громко, не сдерживаясь, чувствуя, как вместе с удовольствием уходит вся боль последних дней. Он кончил следом, прижимая её к себе так крепко, будто боялся, что она исчезнет. Они лежали, тяжело дыша. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая на стены пляшущие тени. — Спасибо, — прошептала Энола, уткнувшись носом в его плечо. — За что? — За то, что ты есть. За то, что нашёл меня. За то, что спас. — Ты сама себя спасла, — ответил он, целуя её в макушку. — Я просто был рядом. — Этого достаточно. Они замолчали. За окном шумел дождь, где-то вдалеке пробили часы, но им не было дела до времени. Было только здесь и сейчас, только они вдвоём и тишина. — Энола, — позвал он тихо. — М? — Ты вышла бы за меня? Она приподнялась на локте, посмотрела на него. В свете камина его глаза казались золотистыми, и в них не было ни тени сомнения. — Что? — переспросила она, думая, что ослышалась. — Ты выйдешь за меня замуж? — повторил он серьёзно. — Я знаю, мы мало знакомы по меркам света. Знаю, мы ещё юны. Знаю, что твоя семья... специфическая. Но я не хочу никого другого. Только тебя. Энола смотрела на него и чувствовала, как по щекам снова текут слёзы — но теперь это были слёзы счастья. — Ты серьёзно? — Никогда не был серьёзнее. — Но я... я не умею быть леди. Я курю, ругаюсь, ввязываюсь в опасные дела... — Знаю. — Он улыбнулся. — И именно это я в тебе и люблю. Не леди — тебя. Энолу. — А твоя семья? Общество? Они же съедят нас. — Пусть попробуют. — Он взял её лицо в ладони. — Я виконт Тьюксберри. Имею право любить. Кого хочу. А я люблю только тебя. Она смотрела в его глаза, такие честные, такие открытые, и понимала, что это — судьба. Та самая, в которую она не верила, но которая пришла и постучалась в дверь. — Я тебя тоже люблю, — прошептала она. — Но пока..Давай подождем. Он улыбнулся так, будто солнце взошло посреди ночи. Притянул её к себе, поцеловал долго, глубоко, счастливо. Они лежали, обнявшись, слушая дождь и дыхание друг друга. Где-то там, за стенами особняка, остался Лондон с его опасностями, расследованиями и трупами. Здесь, в этой комнате, был только покой. — Что скажет Шерлок? — спросила Энола сонно. — Переживёт. — Тьюксберри усмехнулся. — Может, даже порадуется. Втайне. — Он не умеет радоваться. Только хмуриться и всё. — Значит, буду радоваться за двоих. Энола улыбнулась и закрыла глаза. Сознание уплывало в сон, тёплый и безопасный. И последнее, что она почувствовала перед тем, как провалиться в черноту, — его поцелуй в висок и шёпот: — Спи. Я рядом. Утром её разбудил запах цветов. Открыв глаза, она увидела, что вся комната утопает в розах и сирени — букеты стояли на столиках, на подоконнике, даже на полу у кровати. — Что это? — спросила она изумлённо. Тьюксберри сидел рядом в кресле, с чашкой чая в руках, и улыбался. — Я послал слугу в цветочную лавку на рассвете. Сказал купить всё, что есть из белых роз и сирени. — Зачем? — Затем, что вчера у меня был только один букет. А сегодня — столько, сколько нужно, чтобы ты никогда не забывала: ты любима. Энола смотрела на это море цветов и чувствовала, как сердце переполняется счастьем. Таким огромным, что, казалось, ещё немного — и лопнет. — Иди сюда, — позвала она, протягивая руки. Он поставил чашку, перебрался к ней в постель, обнял. И они лежали, глядя, как солнечные лучи пробиваются сквозь шторы, играют на лепестках, на его лице, на её счастливой улыбке. Впереди было много всего — и трудностей, и радостей, и опасностей. Но это утро принадлежало только им. И никакой Лондон не мог у них его отнять.