Часть 2. Глава 30.

Энола

Без пяти двенадцать. Я смотрела на часы, и эти пять минут казались вечностью. Мама держала мою руку, Тьюксберри — другую, Шерлок стоял в изголовье, бледный как полотно, и, кажется, даже не дышал. Ватсон готовился там, внизу, куда я не могла смотреть, потому что боль затмевала всё. — Начинай, — скомандовал Ватсон. — Следующая схватка — тужься изо всех сил. Схватка не заставила себя ждать. Я закричала и навалилась всем телом, направляя усилие вниз, туда, где новая жизнь рвалась наружу. — Хорошо! — подбодрил Ватсон. — Ещё! Ещё немного! Я тужилась, пока лёгкие не кончились, потом рухнула на подушки, хватая воздух ртом. Пять секунд передышки — и снова накатывало. — Я не могу, — прошептала я. — Я больше не могу. — Можешь, — твёрдо сказала мама. — Ты Холмс. Мы не сдаёмся. — Тужься! — снова Ватсон. Я тужилась. Снова. И снова. И снова. Время потеряло смысл. Я не знала, сколько прошло — минута, час, вечность. Была только боль и усилие, усилие и боль, и голоса, звучащие где-то на периферии. — Прогресс есть, — сказал Ватсон через какое-то время. — Но что-то не так. — Что? — встрепенулся Тьюксберри. — Их двое. Дети идут вместе. Оба сразу. Я чувствую две головки. — Дети? — переспросила я сквозь боль. — Двое? — Двойня, — подтвердил Ватсон. — И они, кажется, сцеплены. Возможно, сросшиеся. Придётся рожать обоих одновременно. — Господи, — выдохнул Шерлок. — Молчать! — рявкнула мама. — Энола, слушай меня. Ты сможешь. Ты родишь их обоих. Мы рядом. Мы поможем. Я посмотрела на неё. На маму, которая никогда не была нежной, но сейчас сжимала мою руку так, будто от этого зависела моя жизнь. — Я попробую, — прошептала я. — Не пробуй, — жёстко сказала она. — Делай. И я делала. Час. Целый час адовой боли. Я тужилась, кричала, плакала, теряла сознание и приходила в себя от того, что Тьюксберри тряс меня за плечи и умолял не сдаваться. Ватсон что-то делал там, внизу, мама считала, Шерлок стоял на коленях у изголовья и держал мою голову. — Я вижу их, — сказал Ватсон. — Обоих. Головки показались. Ещё немного — и всё. — Я не могу, — выла я. — Я больше не могу. — Можешь! — Тьюксберри кричал, и слёзы текли по его лицу. — Энола, пожалуйста!Ты должна! Я посмотрела на него. На его любимое лицо, искажённое страхом и мольбой. И вдруг поняла: если я сдамся, он этого не переживёт. Он останется один с двумя детьми, которых я не успела родить. — Я... сделаю, — выдохнула я. И закричала. Я кричала так, что стены, казалось, дрожали. Кричала и тужилась, тужилась, тужилась, вкладывая в это усилие всю свою жизнь, всю свою любовь, всю свою волю. Мир сузился до одной точки — туда, где новая жизнь рвалась наружу. И вдруг — облегчение. Такое острое, такое невероятное, что я едва не потеряла сознание. — Оба живы! Оба! — закричал Ватсон. Я просто не поверила… Оба! Я услышала крик. Тоненький, слабенький, но такой прекрасный, что у меня сердце остановилось. Потом второй — чуть сильнее. — Они кричат, — прошептал Тьюксберри, и голос его дрожал. — Боже, они кричат. — Дайте их мне, — выдохнула я. Ватсон суетился, перерезал пуповину, что-то делал с детьми, но через минуту — вечность — положил их мне на грудь. Два маленьких, красных комочка, прижавшихся друг к другу плечами. Я смотрела на них и не верила. Не верила, что они мои. Что я родила их. Что они живы. — Тео и Тэтти, — прошептала я. — Здравствуйте. Они были сцеплены плечами, будто не хотели расставаться даже после рождения. Ватсон осторожно, быстро и умело перерезал тонкую сросшуюся кожу, и на плече у каждого осталось маленькое красное пятнышко — на всю жизнь. — Всё хорошо, — сказал он. — Разделились легко. Крови почти нет. Заживёт быстро. — Они красивые, — сказал Тьюксберри, глядя на них с таким выражением, будто видел чудо. А он и видел. Мы все видели. Мама плакала. Шерлок стоял у стены, бледный, и я видела, как дрожат его руки. Но в глазах было столько любви, столько счастья, что я поняла: всё было не зря. — Тео, — повторила я, глядя на мальчика. — И Тэтти. — На «Т», — улыбнулся Тьюксберри сквозь слёзы. — Как ты хотела. — Я хотела? — удивилась я. — Я не помню. — Мы говорили. В час затишья. Ты сказала, что хочешь имена на «Т». — Значит, на «Т», — согласилась я, пусть и не помня этого. Дети сопели, прижавшись друг к другу и ко мне. Маленькие, тёплые, пахнущие чем-то неуловимо родным. Я смотрела на них и не могла насмотреться. — Ты как? — Тьюксберри наклонился, поцеловал меня в лоб. — Жива, — ответила я. — Кажется. — Ты героиня. — Мы герои, — поправила я. За окнами начало светать. Рассвет пробивался сквозь шторы, золотя комнату, и первые лучи упали на детей, лежащих у меня на груди. — Смотри, — прошептал Тьюксберри. — Солнце встаёт. — Новый день, — ответила я. — Новая жизнь. Мама подошла, осторожно коснулась пальцем щёчки Тэтти. Та сморщилась, но не проснулась. — Похожи на тебя, — сказала она тихо. — Оба. — На нас обоих, — ответил Тьюксберри. Шерлок кашлянул, привлекая внимание. Подошёл, посмотрел на детей сверху вниз, и я увидела, как его лицо — обычно такое непроницаемое — смягчилось. — Поздравляю, — сказал он хрипло. — Ты справилась. — Мы справились, — поправила я. — Ты тоже помог. — Я просто стоял рядом. — Этого достаточно. Он кивнул и отошёл к окну, чтобы никто не видел, как он смахивает слезу. Но я видела. И это было прекрасно. Ватсон закончил свои дела, подошёл, проверил пульс у меня и у детей. — Всё хорошо, — сказал он удовлетворённо. — Мисс Энола, вам нужно отдохнуть. Вы потеряли много сил. — Я не могу отдыхать, — запротестовала я. — Они здесь. — Они никуда не денутся. — Он улыбнулся. — А вы должны восстановиться. Иначе не сможете за ними ухаживать. — Я побуду с ней, — сказал Тьюксберри. — И с ними. Ватсон кивнул, собрал инструменты и вышел, уводя за собой мать и Шерлока. Они поняли — нам нужно побыть одним. Дверь закрылась. Мы остались вдвоём. Вчетвером. — Какие же они маленькие, — прошептал Тьюксберри, глядя на детей. — Такие крошечные. — А вырастут большие, — ответила я. — Будут бегать, шуметь, доставлять нам хлопоты. — Я жду этого. — Он улыбнулся. — Очень жду. Тео во сне чмокнул губами, будто искал грудь. Тэтти прижалась к брату плотнее, и я вспомнила, как они были соединены всего несколько минут назад. — Они не хотели расставаться, — сказала я. — Даже рождаться решили вместе. — И всегда будут вместе, — ответил Тьюксберри. — Как мы. Я посмотрела на него, на наших детей, на утреннее солнце, заливающее комнату, и чувствовала такое счастье, какого не испытывала никогда в жизни. Даже в самые лучшие моменты. Даже в объятиях любимого. Даже когда он сделал мне предложение. Это было другое. Глубже. Сильнее. Настоящее. — Я люблю тебя, — сказала я. — Я знаю. — Он наклонился, поцеловал меня долго, нежно, осторожно. — Я тоже тебя люблю. И их. — Наша семья, — прошептала я. — Наша семья. За окнами поднималось солнце. Новый день начинался. Новая жизнь. Час спустя, когда дети заснули в своей кроватке, а я немного пришла в себя, Тьюксберри сидел рядом и держал меня за руку. В комнату заглянула мама. — Можно? — спросила она тихо. — Конечно. Она вошла, села в кресло у кровати, долго смотрела на меня. — Ты была сильной, — сказала она наконец. — Сильнее, чем я думала. — Ты сомневалась? — Я боялась. — Она взяла мою руку. — Всю ночь боялась. Когда Шерлок приехал и сказал, что ты рожаешь одна... я думала, сердце остановится. — Но ты приехала. — Конечно. Ты моя дочь. Мы помолчали. Потом она встала, подошла к кроватке, долго смотрела на спящих детей. — Татьяна и Теодор, — сказала она тихо. — Красивые имена. Она повернулась ко мне, и я увидела, что она плачет. Моя сильная, независимая мать — плачет. — Я так горжусь тобой, — сказала она. — Ты даже не представляешь, как я горжусь. — Мама... — Нет, дай сказать. — Она подошла, села на край кровати. — Я многое делала не так. Я оставила тебя, когда ты была ещё ребёнком. Я не научила тебя тому, что должна была. Я не была рядом, когда ты нуждалась. И всё равно ты выросла удивительной. Сильной. Доброй. Смелой. — Мама... — Я люблю тебя, Энола. — Она взяла моё лицо в ладони. — Я всегда тебя любила. И я останусь. Надолго. Помогу с детьми. Буду рядом. Сколько нужно. Я смотрела в её глаза, такие родные, такие знакомые, и чувствовала, как затягивается последняя рана. Та, о которой я даже не подозревала, но которая всё это время ныла где-то глубоко. — Я тоже тебя люблю, мама, — ответила я. Она обняла меня, и мы сидели так, обнявшись, мать и дочь, наконец-то нашедшие друг друга. Тьюксберри смотрел на нас с улыбкой. В кроватке сопели дети. За окнами сияло утро. И это было только начало.