Часть 3. Глава 33.

Энола

Неделя пролетела как один долгий, бесконечный день. Я перестала различать, где утро, где вечер, где ночь — было только кормление, переодевание, укачивание, и снова кормление. Время измерялось не часами, а промежутками между детским плачем, и эти промежутки становились то короче, то длиннее, но никогда не давали передышки. Тьюксберри оказался настоящим спасением. Он вставал по ночам вместе со мной, подавал детей, менял пелёнки, носил их на руках, когда я падала без сил. К концу недели он пеленал быстрее меня, укачивал увереннее, и даже умудрялся одновременно кормить из бутылочки Тео, пока я кормила Тэтти, чтобы оба успели поесть. — Ты волшебник, — сказала я ему на пятый день, когда он за пять минут успокоил обоих детей, которые орали так, что, казалось, стены дрожат. — Нет, просто у меня хорошие учителя, — ответил он, улыбаясь той своей тёплой улыбкой, от которой у меня до сих пор сердце таяло. Мама тоже помогала — брала детей днём, давая мне поспать час-другой, готовила, следила, чтобы я ела, и я с удивлением замечала, как она смотрит на внуков. В её глазах появлялось что-то мягкое, почти нежное, чего я никогда не видела раньше. — Они на тебя похожи, — сказала она однажды, глядя, как Тэтти сосёт грудь. — Такая же упрямая будет. — Откуда ты знаешь? — По глазам вижу. — Она усмехнулась. — И по тому, как она требовательно орёт, когда голодная. Ты в детстве так же орала. Я рассмеялась, представив себя орущим младенцем. — А Тео? — Тео в отца. Спокойный, терпеливый. Но тоже своё получит. Мы сидели в гостиной, пили чай, и это было так... обычно. Так по-семейному. Я вдруг поймала себя на мысли, что именно этого мне всегда не хватало — простого семейного тепла, когда все рядом, никто никуда не спешит, и можно просто быть вместе. На седьмой день, когда дети уснули одновременно и, судя по всему, надолго, я почувствовала странное беспокойство. То самое, знакомое до боли, которое всегда предшествовало желанию работать. Я оставила Тьюксберри с детьми — он как раз укладывал их, напевая что-то тихое — и тихонько поднялась наверх, в свой кабинет. Здесь всё было по-прежнему. Стол, заваленный бумагами, карта Лондона на стене, книги, разбросанные в художественном беспорядке. И на подоконнике — моя трубка. Вишнёвая, с серебряным ободком, покрытая тонким слоем пыли. Я взяла её в руки, повертела, вдыхая знакомый запах старого табака. Целая вечность прошла с тех пор, как я курила в последний раз. Казалось, в другой жизни. — Прости, — прошептала я трубке. — Я не забыла тебя. Просто... были дела поважнее. Я достала из ящика табак — тот самый, похожий на «Вишнёвую косточку», но не такой терпкий и крепкий. Сама пачка с «косточкой» оставалась нетронута уже долго, но всегда к ней и тянуло. Набила трубку, зажгла, сделала первую затяжку. Голова закружилась — с непривычки. Лёгкие наполнились дымом, и вместе с ним пришло то самое чувство ясности, которое я так любила. Мысли перестали путаться, разложились по полочкам, и я вдруг поняла, что именно меня беспокоит всё это время. Дело. То самое, последнее дело, с которого всё началось. Я так и не закончила его по-настоящему. Да, заговор был раскрыт, граф арестован, Алая Дама мертва. Но оставались ниточки, которые я не допетляла. Документы, которые не разобрала. Связи, которые не проследила. Я подошла к столу, включила лампу, разложила бумаги. Записи, сделанные ещё летом — торопливые, сбивчивые, понятные только мне. Я погрузилась в них, забыв о времени, забыв обо всём. Мир сузился до линий на бумаге, до фактов, до выводов. — Интересно, — прошептала я, находя новую цепочку. — Если посмотреть с другой стороны... — Энола. Голос Тьюксберри заставил меня вздрогнуть. Я подняла голову — он стоял в дверях кабинета, с Тео на руках, и смотрел на меня. Смотрел на трубку в моей руке, на дым, поднимающийся к потолку, на разложенные бумаги. — Сколько времени? — спросила я растерянно. — Почти одиннадцать. — Он вошёл, осторожно прикрыл дверь. — Ты здесь уже три часа. — Три часа? — Я не верила своим ушам. — Не может быть. — Может. — Он подошёл ближе, посмотрел на трубку. — Ты куришь. — Я... — Я замялась, чувствуя себя пойманной на месте преступления. — Я просто зашла проверить кое-что. И трубка... она была здесь. Я не удержалась. — Энола. — Он вздохнул, и в этом вздохе было столько всего — усталость, беспокойство, понимание. — Ты же знаешь, что это вредно. Особенно сейчас. — Я знаю. — Я затушила трубку, хотя внутри всё протестовало. — Прости. Я не думала. — Ты всегда не думаешь, когда дело касается расследований. — Он сел на стул напротив, переложил Тео поудобнее. — Я понимаю, тебе трудно. Ты привыкла работать, расследовать, быть в центре событий. А теперь сидишь дома с детьми. Это скучно. — Это не скучно, — возразила я. — Это... другое. Я люблю их. Безумно люблю. Но иногда мне кажется, что я теряю себя. Ту себя, которая была детективом, которая умела думать, анализировать, распутывать. — Ты не теряешь. — Он посмотрел на меня серьёзно. — Ты просто временно занимаешься другим. Но это не значит, что ты перестала быть собой. — А если перестала? — спросила я тихо. — Если я теперь только мать и жена, и ничего больше? — Энола. — Он взял мою руку свободной рукой. — Ты всегда будешь собой. Ты Энола Холмс, детектив, сыщик, женщина, которая раскрыла заговор. Это не исчезает от того, что ты родила детей. Это просто... откладывается на время. — На какое время? — Пока они не подрастут. — Он улыбнулся. — И потом ты снова сможешь расследовать. Только теперь у тебя будут помощники. — Помощники? — Тео и Тэтти. — Он кивнул на спящего сына. — Представляешь, какая из них получится команда через десять лет? Я представила и невольно улыбнулась. Двое маленьких Холмсов, бегающих за мной по Лондону, помогающих распутывать дела. — Ты прав, — призналась я. — Но сейчас... сейчас мне трудно. — Знаю. — Он сжал мою руку. — Поэтому я рядом. И поэтому, пожалуйста, не кури. Хотя бы пока кормишь. Ради них. Я посмотрела на Тео — он спал, уткнувшись носом в отцовское плечо, такой беззащитный, такой доверчивый. И вдруг мне стало стыдно. Стыдно, что я могла навредить ему своим дурацким желанием. — Хорошо, — сказала я. — Обещаю. Пока кормлю — ни одной затяжки. — Спасибо. — Он наклонился, поцеловал меня в лоб. — Я знаю, как это трудно. И если тебе станет совсем невмоготу — скажи мне. Мы что-нибудь придумаем. — Что, например? — Не знаю. — Он улыбнулся. — Может, я буду курить рядом, чтобы ты вдыхала дым пассивно? Шучу. Не буду я курить. Я рассмеялась, и напряжение последних часов отпустило. — Пойдём вниз, — сказала я. — Я, кажется, проголодалась. — Эвдория ужин оставила. И, кажется, даже пирог испекла. — Пирог? — Я удивилась. — Моя мама печёт пироги? — Твоя мать теперь бабушка, — поправил Тьюксберри. — Бабушки пекут пироги. Это закон природы. Мы спустились вниз, и я действительно нашла на кухне пирог — яблочный, с корицей, ещё тёплый. Мама сидела за столом с чашкой чая и смотрела на нас с лёгкой усмешкой. — Поговорили? — спросила она. — Поговорили, — ответил Тьюксберри, усаживаясь. — Хорошо. — Она кивнула на пирог. — Ешьте. Завтра снова будет тяжёлый день. Я отрезала себе кусок, откусила. Вкус детства — того самого, которого у меня почти не было, но который вдруг вернулся. — Спасибо, мама, — сказала я тихо. — Не за что. — Она улыбнулась. — Ешь давай. Ночью, когда дети уснули, а дом затих, я лежала в постели и думала о сегодняшнем дне. О том, как Тьюксберри нашёл меня в кабинете. О его словах. О том, как он держал Тео, пока говорил со мной. — Ты не спишь? — прошептал он. — Нет. — О чём думаешь? — О тебе. О нас. О том, как мне повезло. — Мне тоже повезло, — ответил он, притягивая меня к себе. — И знаешь что? — Что? — Когда-нибудь, когда дети подрастут, мы снова будем расследовать вместе. Ты, я и двое маленьких помощников. — Ты правда в это веришь? — Правда. — Он поцеловал меня в макушку. — А пока — давай спать. Завтра новый день. Я закрыла глаза и провалилась в сон. И впервые за долгое время мне ничего не снилось. Только покой.