Часть 3. Глава 35.

Энола

Месяц и две недели. Сорок пять дней с тех пор, как Тео и Тэтти появились в нашей жизни, и каждый день приносил что-то новое. Маленькое, почти незаметное, но от этого не менее волшебное. Сегодня утром я проснулась от того, что в комнате было подозрительно тихо. Сердце привычно ёкнуло, но, заглянув в кроватку, я обнаружила, что оба ребёнка не просто не плачут — они бодрствуют и смотрят друг на друга. Тео лежал на спинке и разглядывал сестру, а Тэтти, повернув голову, смотрела на него в ответ. Они словно общались без слов, на каком-то своём, младенческом языке, понятном только им двоим. — Тьюксберри, — позвала я шёпотом, боясь спугнуть это мгновение. — Посмотри. Он приподнялся на локте, глянул в кроватку, и лицо его расплылось в улыбке. — Они разговаривают, — прошептал он. — Правда разговаривают. — Может, им снятся одинаковые сны? — предположила я. — Может, они просто знают, что они — одно целое, — ответил он. — Даже после того, как их разделили. Я смотрела на детей и думала о том, какую связь они сохранили. Родившись сросшимися, проведя девять месяцев в утробе в неразрывном единстве, они и теперь, разделённые, продолжали чувствовать друг друга. Когда один плакал, второй просыпался. Когда один смеялся во сне, второй улыбался. Они были двумя половинками одного целого, и это было прекрасно. День тянулся своим чередом. Кормление, прогулка по заснеженному саду (Гектор носился вокруг, разгоняя снежную пыль), снова кормление, дневной сон. Обычный день, каких было уже много. Но к вечеру случилось то, что перевернуло всё. Я кормила Тэтти, сидя в кресле у окна. Закатное солнце золотило её лицо, и она смотрела на меня своими огромными разными глазами — уже не те мутные младенческие глазёнки, какими они были в первые дни, а осмысленные, внимательные. Она изучала моё лицо, и я чувствовала, как внутри меня разливается тепло. — Ты моя хорошая, — шептала я. — Ты моя девочка. И вдруг она улыбнулась. Не тот рефлекторный спазм лицевых мышц, который бывает у младенцев во сне, а настоящая, осознанная улыбка. Глядя прямо на меня. — Тьюксберри! — закричала я, забыв, что могу разбудить Тео. — Иди скорее! Он влетел в комнату с перепуганным лицом, думая, наверное, что случилось что-то ужасное. Увидел меня, сияющую, Тэтти, которая всё ещё улыбалась, и замер. — Она улыбается, — выдохнул он. — По-настоящему. — Да! Он подошёл, опустился на колени перед креслом, и мы оба смотрели, как Тэтти улыбается нам. Широко, невероятно прекрасно. — Здравствуй, — прошептал Тьюксберри, касаясь пальцем её щёчки. — Здравствуй, наша радость. Тэтти, словно понимая, что от неё ждут продолжения, загукала — первый осознанный звук, который она издала. Короткое «агу», адресованное нам. — Она говорит, — я рассмеялась сквозь слёзы. — Она говорит с нами. Из кроватки послышалось кряхтение. Мы обернулись — Тео проснулся и смотрел на нас, на сестру, на всю эту суматоху. И тоже улыбнулся. Чуть позже, чуть неувереннее, но улыбнулся. — Они оба, — выдохнул Тьюксберри. — Они оба улыбаются. — Они счастливы, — сказала я. — Наши дети счастливы. Мы сидели на полу детской — я с Тэтти на руках, Тьюксберри с Тео — и смотрели, как наши дети улыбаются нам. За окнами догорал закат, в доме было тепло и тихо, и это мгновение хотелось продлить на всю жизнь. — Энола, — сказал Тьюксберри тихо. — Ты помнишь, как боялась, что не справишься? — Помню. — Посмотри на них. — Он кивнул на детей. — Они улыбаются. Они сыты, они здоровы, они счастливы. Это ты сделала. — Мы, — поправила я. — Это мы сделали. — Хорошо, мы. — Он улыбнулся. — Но ты — их мать. Ты носила их, дала этому миру, кормишь, заботишься. Ты справляешься. Лучше всех. Я посмотрела на Тэтти — она уже не улыбалась, но смотрела на меня с таким доверием, что у меня сердце разрывалось от любви. — Я их люблю, — прошептала я. — Так сильно, что это даже больно. — Я знаю, — ответил он. — Я тоже. Ночью, когда дети уснули, я долго не могла сомкнуть глаз. Лежала и вспоминала их улыбки. Эти сияющие глаза, эти маленькие ручки, тянущиеся к нам. — Не спишь? — Тьюксберри повернулся ко мне. — Нет. — Я тоже. — Он придвинулся ближе, обнял. — Думаю о том, как быстро они растут. Кажется, только вчера родились, а уже улыбаются. Скоро поползут, потом пойдут, потом заговорят... — Не торопи время, — попросила я. — Пусть пока будут маленькими. — Хорошо, — согласился он. — Пусть. Мы лежали молча, слушая дыхание детей из кроватки. Ровное, спокойное, убаюкивающее. — Тьюксберри, — позвала я. — М? — Спасибо тебе. — За что? — За то, что ты есть. За то, что верил в меня. За то, что не дал сдаться. — Глупая, — он поцеловал меня в лоб. — Ты бы и без меня не сдалась. Ты сильная. — Но с тобой легче. — Навсегда, — ответил он. — Я с тобой навсегда. Я закрыла глаза и провалилась в сон, чувствуя его тепло рядом и зная, что в кроватке спят наши дети, и это самое главное чудо в моей жизни. Утро. Открыла глаза — надо мной склонилась мама с Тэтти на руках. — Она улыбается тебе, — сказала мама тихо. — Уже минуты три. Я не стала будить, думала, сама проснёшься. Я села, взяла дочку. Тэтти действительно улыбалась — той самой осознанной улыбкой, которая вчера перевернула мой мир. — Доброе утро, маленькая, — прошептала я. — Доброе утро, моя радость. Из кроватки донёсся требовательный крик — Тео тоже проснулся и требовал внимания. Тьюксберри уже вставал, потягиваясь. — Иду, иду, — бормотал он, направляясь к кроватке. — Ты чего раскричался? Сестра улыбается, а ты плачешь? Тео, взятый на руки, мгновенно затих и уставился на отца своими глазами. — Смотрит, — улыбнулся Тьюксберри. — Изучает. — Они всё время изучают, — ответила я. — Каждый день — новое открытие. — Как и для нас, — сказал он. — Каждый день с ними — новое открытие. За окнами вставало солнце, обещая ещё один день. Обычный день, каких будет ещё много. Но каждый из них будет особенным, потому что в нём будут они — Тео и Тэтти, наши дети, наше чудо.