Часть 4

Джаспер

Она прикоснулась ко мне. Её тепло всё ещё прожигало мою кожу, словно метеорит, упавший на ледник. Прикосновение было дерзким, самоубийственным, невыносимым. И единственным, что спасло ей жизнь в тот миг. Потому что когда её ладонь легла на мою руку, что-то внутри меня вспыхнуло. Её аромат, усиленный страхом и яростью, наполнил комнату, стал для меня единственной реальностью. Он перебил собой запах старых книг, пыли, горя Чарли. Он был огнём в моей ледяной вселенной. Ярость, что кипела во мне секунду назад, схлынула, оставив после себя пустоту. Она победила. Не силой, не хитростью. Она победила тем, что познала меня. Учуяла трещину и просунула в неё палец, который мог оказаться оторванным, но расколол меня пополам. Я смотрел, как она говорит с Чарли. Её спина была напряжена, голос — низким, убедительным, хотя и дрожал на окончаниях фраз. Она говорила о «семейных секретах», о «психической болезни такой степени, что её скрывают даже от властей», о «несчастном случае». Она плела новую ложь, более прочную, из нитей полуправды. И делала это блестяще. Она защищала нас. Защищала меня. Чарли слушал, его лицо, измождённое горем, искажалось от новых эмоций: недоверия, ярости, бессилия. Он смотрел на пистолет в своей руке, как на бесполезный кусок металла, чем он и был. И затем его взгляд упал на меня. В нём была чистая ненависть к тому, кто знал, кто лгал, кто представлял ту самую «семью», что сгубила его сестру. И я принял этот взгляд. Заслужил его. Вековая тяжесть вины, которую я носил за все жизни, что оборвал, за всю кровь, что пролил, внезапно обрела новое, конкретное лицо. Лицо этого сломленного человека. Когда она, наконец, вывела его из комнаты, уводя подальше от меня, обещая объяснить «всё», я остался стоять посреди этого маленького, человеческого мирка, заражённого моим присутствием. Я поднял ладонь. На том месте, где она коснулась меня, кожа словно… помнила фантомное эхо тепла. Я должен был уйти, вернуться домой, сообщить Карлайлу о катастрофе. О том, что стена пала. Что теперь у нас есть два смертных, знающих слишком много. План действий был прост: наблюдение, контроль, в крайнем случае — отъезд. Старый, проверенный протокол. Но мои ноги не двигались. Я прислушивался к гулкому стуку её сердца на кухне, к низкому бормотанию её голоса, к сдавленным рыданиям Чарли. Она успокаивала его. Та, чью жизнь я должен был стереть час назад. Теперь она была нашим адвокатом и сообщником. Словно в трансе, я подошёл к столу и коснулся крышки ноутбука. Прибор, хранивший голос мёртвой девушки. Голос, обрекший нас. Но также и голос, что привёл её сюда, к этому столкновению. К прикосновению. Я вспомнил её лицо в момент, когда она бросила вызов. Не было страха в её глазах в тот миг. Она смотрела на меня не как на монстра из сказки, а как на сложную, опасную проблему, которую нужно решить. Она видела во мне личность. Даже сейчас, зная правду. Я вышел из дома, не используя дверь — просто растворившись в тени и материализовавшись в лесу за домом. Скорость, с которой я промчался через чащу, была попыткой убежать от самого себя. Карлайл ждал в своем кабинете. Его поза была спокойной, но глаза, такие же золотистые, как мои обычно, были полны тревоги. — Джаспер? Что случилось? Элис видела… — Она знает, — сказал я быстро. — И Чарли Свон теперь знает достаточно, чтобы уничтожить нас, если захочет. Я изложил всё сухо, по-военному. Записи. Её предложение. Нашу… сделку. Карлайл выслушал, не перебивая. Когда я закончил, он долго молчал, глядя на сложенные перед собой руки. — Это… неожиданный поворот, — наконец произнёс он. — И крайне рискованный. Мы доверяем наше существование эмоциям и благоразумию двух смертных, один из которых скорбящий брат. — Она сильная, — вырвалось у меня, и я тут же пожалел. Это прозвучало как оправдание. Личная заинтересованность. Карлайл посмотрел на меня. Его взгляд был проницательным, мягким и безжалостным одновременно. — Речь не только о её силе, Джаспер. Речь о тебе. Я замер. — Элис видела и это, — тихо продолжил он. — Притяжение. Оно… осложняет всё. — Я контролирую ситуацию, — автоматически ответил я. Ложь, которую мы все видели насквозь. — Контролируешь ли? Или ситуация контролирует тебя? — Карлайл встал и подошел к окну. — Эдвард поддался зову крови. Ты… ты можешь поддаться зову чего-то иного. Не менее опасного. Он был прав. Эта женщина стала для меня не просто угрозой или заданием. Она стала наваждением. Её смелость была искрой в моей тьме. Её тепло — мучительным напоминанием о том, чего я лишен. Её ум — достойным противником. Я хотел быть рядом с ней. Слушать её голос. Наблюдать, как работает её мысль. Защищать её… даже от нас самих. Это была патология. Безумие. — Что ты предлагаешь? — Наблюдать, как и планировалось. Но теперь ты должен заложить в неё понимание, что её благополучие неразрывно связано с нашей тайной. И… быть начеку. Если её решимость пошатнётся, если Чарли не выдержит… Он не договорил. Нам не нужны были слова. — Я понимаю. Я стал её тюремщиком и её защитником в одном лице. И своим палачом, если что-то пойдет не так. Вечером я вернулся к дому Чарли. Я стоял в лесной тени, невидимый и всевидящий. Она вышла на крыльцо, завернувшись в тонкий кардиган, и села на ступеньки. Её плечи были сгорблены под тяжестью дня. Она достала сигарету — я не знал, что она курит, — дрожащими руками прикурила и сделала глубокую затяжку. Оранжевый огонёк в сумерках был маяком её человечности. Я вышел из тени. Она не вздрогнула, как будто ждала. — Джаспер, — произнесла она, выпуская дым. — Алексия. Мы молча смотрели друг на друга через лужайку, залитую синими сумерками. Пропасть между нами была теперь измерена не в шагах, а в природе. В веках. В этике. И всё же в этот момент мы были просто двумя существами, измотанными одной и той же чудовищной тайной. — Как он? — спросил я. — Спит. На таблетках, которые выписал Карлайл… Иронично. — Она горько усмехнулась. — Он сказал, что хочет убить вас всех за то, что вы подвергли Беллу опасности, отпустив Эдварда в школу. А потом расплакался. Потому что понял, что даже если бы мог… это не вернуло бы её. Я кивнул. Я понимал эту грань между местью и бессилием. Лучше, чем кто-либо. — А ты? — она посмотрела на меня, и в её взгляде не было прежней враждебности. — Я… приспособлюсь, — сказал я. Это была правда. Я всегда приспосабливался к войне, к вампиризму, к вечности. Теперь — к роли ангела-хранителя и потенциального убийцы для женщины, чьё присутствие разъедало мою дисциплину, как кислота. — Зачем ты здесь? — Чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке. И чтобы ты знала… я буду рядом. Чтобы отвечать на вопросы. Чтобы… помочь. Как обещал. Она снова затянулась, и свет от сигареты осветил её лицо — усталое, прекрасное в своём человеческом несовершенстве. — Это странно, — прошептала она. — Теперь, когда я знаю… тебя стало… легче читать. Раньше ты был просто красивой загадкой. Теперь ты… трагедия. Её слова ударили в самую сердцевину. Никто никогда не называл меня так. Монстром — да. Убийцей. Солдатом. Но трагедией? Именно этим я и был, и она это увидела. С первого дня, сквозь все мои лживые слои, она учуяла этот гнилой, трагический стержень. Я не нашёлся, что ответить. — Завтра, — сказала она, бросая окурок и затаптывая его ногой. — Завтра начнем. С вопросов. С правды. Ты готов? — Готова ли ты? — парировал я. Она вздохнула. — Нет, но у меня нет выбора. Как и у тебя. Она повернулась и ушла в дом, не оглядываясь. Я остался стоять в темноте, чувствуя, как нарастает новый, незнакомый вид голода.

Алекс

Правда оказалась не фактом, а удушающей атмосферой, в которой мы с Чарли пытались дышать последние два дня. С тех пор как монстры вышли из тени сказок и стали нашей повседневностью. Я написала статью. Та самая, «светлая память». Она была мастерским изделием лжи. В ней была грусть, надежда, и трагическая случайность. Ни слова о чёрных глазах, о жажде крови, о сверхъестественной скорости. Только «невероятно сложные обстоятельства» и «семейная трагедия, отягощённая тяжёлым недугом». Я отправила её Тому. Он ответил: «Вот это да, Алекс. Сильно. Бьёт прямо в сердце.» Я чуть не разбила ноутбук. Чарли жил в странном, новом режиме. Горе никуда не делось, оно лишь обрело фокус — тихую, жгучую ненависть к семье Калленов и… благодарность ко мне за то, что я не дала ему сойти с ума, предложив хоть какую-то, пусть и чудовищную, правду. Он больше не носил пистолет. Он смотрел в окно, в сторону леса. А потом приходил Джаспер. Он появлялся на пороге в сумерках, всегда без предупреждения, как призрак, материализующийся из сгущающихся теней. Он приносил странные, ненужные вещи — старинную книгу о местной флоре («Карлайл подумал, что тебе будет интересно»), коробку дорогого чая («Элис настаивает»). Предлоги были прозрачны, как стекло. Он приходил, потому что был обязан. И потому что не мог не прийти. Мы сидели в гостиной Чарли, и я задавала вопросы холодным, профессиональным тоном, как будто брала интервью у эксцентричного ученого. — Как долго вы можете обходиться без… пищи? — Ваша кожа всегда такая холодная? — Солнце вас не убивает? Он отвечал лаконично, избегая лишних деталей. Его голос был ровным, золотистые глаза («они приобретают этот цвет, когда мы сыты») смотрели куда-то поверх моего плеча, когда речь заходила о чём-то слишком личном. Но иногда, отвечая на вопрос о вечности, о тоске, его взгляд на мгновение цеплялся за мой, и в нём вспыхивала такая бездонная, древняя усталость, что у меня перехватывало дыхание. Чарли обычно уходил в свою комнату, хлопая дверью. Не выносил его присутствия. А мы оставались. Сегодня вечером Чарли уехал к другу-рыбаку — первый раз за две недели. Дом опустел, и тишина в нём стала иной, более звенящей, опасной. Джаспер пришёл, как обычно. Но сегодня что-то было не так. Он казался… напряжённым. Его движения были чуть более резкими. Он не сел, а прошёлся по комнате, его пальцы скользнули по корешкам книг на полке, словно ища опоры. — Элис что-то увидела, — сказал он без предисловий. — Неясное. Но… тревожное. Кто-то извне. Охотник за сенсациями, наткнувшийся на старые слухи о пожаре и странной семье. Он может появиться здесь. Ледяная рука сжала моё сердце. — Что мы делаем? — Мы наблюдаем. Карлайл пытается мягко отвадить его через свои связи. Но если он будет настойчив… — Джаспер не договорил, повернувшись ко мне. Его глаза в полумраке комнаты казались тёмными. — Мы должны быть готовы к отъезду. Внезапному. — Будете бежать? — я усмехнулась, и звук вышел горьким. — Это не бегство. Это стратегическое отступление. — А что будет с нами, если вы уедете? Джаспер замер. Его взгляд стал тяжёлым, невыносимым. — Ты знаешь ответ, Алексия. Да, знала. Или они заберут нас с собой, как опасный, но ценный багаж. Или… Второй вариант висел в воздухе, неозвученный, но самый реальный. Острый страх за эту хрупкую, невозможную связь, что возникла между нами в эпицентре кошмара, пронзил меня. Если они уедут, она порвётся. Навсегда. — Я не хочу, чтобы вы уезжали, — выпалила я, и тут же ужаснулась своей откровенности. Джаспер сделал шаг ко мне. — Это… не выбор, — прошептал он. Но в его глазах вспыхнула искра того же отчаяния, той же нежелательной привязанности. Мы стояли так близко, что я видела мельчайшие детали его лица — тончайшие линии, которых не должно было быть у существа, не знающего возраста, идеальную фактуру кожи. — Почему ты приходишь, Джаспер? — спросила я, и голос дрогнул. — Чтобы убедиться, что я не срываюсь? Он медленно покачал головой. Его рука поднялась, замерла в сантиметре от моей щеки. Я почувствовала ледяное излучение его кожи. — Нет, — сказал он так тихо, что я скорее прочитала это по губам. — Я прихожу, потому что здесь… тишина иная. Она… наполнена звуком твоего сердца. И это единственный звук, который я хочу слышать. Его признание повисло в воздухе, более опасное, чем любая угроза. Это было приглашение в бездну. Я не отступила. Я наклонила голову, позволив щеке коснуться его ледяных пальцев. Холод обжёг, но я не отстранилась. Его глаза расширились, в них бушевала буря: голод, страх, изумление, жажда. Он застыл, будто боялся, что малейшее движение разрушит этот хрупкий, невозможный миг. — Это безумие, — прошептал он, но его пальцы, против его воли, дрогнули, коснувшись моей кожи чуть явственнее. — Да, — согласилась я. — Но у нас, кажется, нет другого выбора. В эту секунду дверь в прихожей захлопнулась. Чарли вернулся раньше. Мы отпрыгнули друг от друга, как пойманные на месте преступления подростки. Джаспер мгновенно отошёл к окну, его лицо снова стало непроницаемой маской. Но в воздухе ещё висело эхо того прикосновения, эхо признания. Чарли вошёл, пахнущий речной водой. Он кивнул Джасперу и прошёл на кухню. Джаспер посмотрел на меня. — Завтра. Я осталась стоять посреди комнаты, щека всё ещё горела ледяным ожогом его пальцев.

Джаспер

Я мчался сквозь лес, не видя пути, не слыша шума. Во мне бушевал ураган, сравнимый лишь с тем, что бушевал в ночь моего превращения. Я коснулся её. По своей воле или против неё? Нет. Я захотел этого. Захотел почувствовать это пожирающее, невыносимое тепло под подушечками пальцев. Её кожа была такой мягкой. Такое хрупкое, податливое препятствие на пути к тому, что пряталось внутри — к горячей, бурлящей жизни, что звала меня первобытным зовом. Но в тот миг зов крови был лишь фоном. Громче него звучал другой голос. Голос, который я забыл, что у меня есть. Голос, жаждущий не разрушения, а… близости. Я выпустил наружу самую опасную правду из всех. Что её присутствие не было пыткой. Оно было отдушиной. Её человечность, её упрямая, яростная жизненная сила была для меня не просто искушением, а… светом. Слепящим, обжигающим, но светом в моей вечной ночи. Это была измена семье. Измена самому себе. Измена всему, что я выстроил, чтобы не сойти с ума. Я ворвался в дом, не замедляя движения. Карлайл поднял голову от книги. Элис выскочила из гостиной, её глаза были огромными от увиденных ею вспышек. — Джаспер? — голос Карлайла был спокойным, но в нём слышалась тревога. — Она в безопасности. Чарли вернулся. Никаких инцидентов с посторонними, — выпалил я, стараясь говорить ровно. Но они почуяли смятение, витавшее вокруг меня, как электрический шторм. Элис подошла ближе, её маленькое лицо было искажено беспокойством. — Ты… ты позволил ей стать ближе, чем нужно, — прошептала она. — Я контролирую ситуацию, — прозвучала старая, беспомощная ложь. Карлайл встал и подошёл ко мне. Он положил руку мне на плечо. Его прикосновение было холодным, но несущим тяжёлую, отеческую заботу. — Нет, сын. Ситуация контролирует тебя. И это опасно не только для нас. Это опаснее для неё. Его слова пронзили туман моей одержимости. Он был прав. Моя слабость делала её уязвимой. Если я дрогну, если поддамся голоду или… или этому другому, более страшному желанию, я уничтожу её. А если не я, то другие. Эдвард, вечно балансирующий на грани. Или внешняя угроза, о которой говорила Элис. Я — её самый большой риск. — Что мне делать? — спросил я, и в моём голосе впервые за многие десятилетия прозвучала беспомощность. Я, солдат, стратег, не знал, что делать с этой бурей внутри. — Держать дистанцию, — мягко сказал Карлайл. — Быть её защитником из тени. Не её отражением. Как я могу держать дистанцию, когда каждый атом моего существа тянется к тому огню, что она носит внутри? Когда её сердцебиение стало компасом в моём небытии? Я кивнул, потому что должен был кивнуть. Потому что это был правильный, единственно верный ответ. Но внутри я уже знал, что это невозможно. Дистанция была нарушена в тот момент, когда мои пальцы коснулись её кожи, а а она приняла моё прикосновение, — в тот миг всё изменилось. Я поднялся в свою комнату и закрылся. Но не мог закрыться от её образа. От звука её голоса. Я стоял у окна, глядя в сторону города, и чувствовал, как древние, окаменевшие стены вокруг того, что когда-то было моим сердцем, дают трещину. И сквозь эти трещины сочится не кровь, а нечто иное. Боль. Тоска. И запретная, ужасающая надежда. Она назвала меня трагедией. Она не знала, насколько была права. Я был трагедией, которая теперь, против всякой воли, вовлекла в свой сюжет другую жизнь. И конец этой пьесы не мог быть счастливым. Он мог быть только кровавым. Или вечно печальным. Но даже зная это, я слушал ночь, вылавливая в ней слабый, далекий ритм. И понимал, что завтра, несмотря на все доводы рассудка, все предостережения Карлайла, я снова найду оправдание, чтобы быть рядом.

Алекс

Мы встретились на старой лесной дороге, которая вела к маяку. К месту нашей первой официальной лжи. Теперь здесь предстояло произнести последнюю правду. Ту, у которой не было слов. Я приехала раньше и вышла из машины, не надевая капюшона. Холодный дождь моментально пропитал волосы, стекал за воротник. Машина Джаспера подъехала беззвучно. Он вышел без плаща. Дождь падал на него, но не задерживался, скатываясь с его безупречной кожи и одежды. — Статья выходит завтра, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло от холода. — Том в восторге. Говорит, это лучшее, что я писала. Джаспер кивнул. — Чарли… он согласился на переезд. К знакомой в Орегон. Ненадолго, говорит. Чтобы прийти в себя. Ещё один кивок. Джаспер знал. Он, наверное, слышал наш разговор сквозь стены. — И что теперь? — наконец, спросила я, глядя ему прямо в лицо. — Я выполнила свою часть сделки. Правда похоронена под красивыми словами. Чарли будет жить, неся в себе эту гнилую, половинчатую правду. А вы? Вы останетесь? Или исчезнете, когда появится следующая угроза? Джаспер не торопился отвечать. Его взгляд скользнул по моему мокрому лицу, по дрожащим рукам, спрятанным в карманах. — Мы остаёмся, пока… это безопасно. — Он сделал паузу. — Для всех. — А что со мной, Джаспер? — выдохнула я, и на этот раз голос сорвался, выдавая всю накопившуюся боль, ярость и опустошение. — Я знаю вашу тайну. Я хожу по лезвию каждый день. Кто я теперь? Джаспер прикрыл глаза на долю секунды. Когда открыл, в них бушевала буря. — Ты свободна, Алексия. Ты можешь уехать. Вернуться в Сиэтл. Забыть… — Замолчи! — крикнула я, и мой крик был поглощён шумом дождя. — Не говори мне о забытье! Ты сам знаешь, что это невозможно! Ты впустил этот кошмар в мою жизнь! Ты сделал меня… соучастницей! Я не могу просто забыть! И я не могу… — Голос снова подвёл. Я отвернулась, пытаясь взять себя в руки. — Я не могу забыть тебя. Дикое признание вырвалось само. Прямо здесь, под ледяным дождем, вампиру, который был олицетворением смерти и лжи. Джаспер замер. — Алексия… — Нет, — перебила я, обернувшись к нему. Лицо моё было мокрым, и уже невозможно было отличить дождь от слёз. — Не говори, что это безумие. Не говори, что это невозможно. Я знаю. Я знаю всё. Я знаю, что ты — смерть. Что ты не дышишь. Что ты можешь разорвать меня на части, даже не поморщившись. Но я также знаю… — Я сделала шаг к нему, преодолевая ледяной барьер, что всегда висел между нами. — …что ты приходил не только по долгу. Что ты смотрел на меня не только как на угрозу. Что в тебе есть что-то… что откликается. И во мне есть что-то, что откликается на это. Мы стояли так близко, что я чувствовала исходящий от него холод. — Ты была моим заданием, — прошептал он, и его голос был грубым, надломленным. — А стала… моей мукой. Единственной мукой, которую я не хочу прекращать. Он поднял руку. Но этот раз его пальцы сразу коснулись моей кожи. Жизнь и смерть. Огонь и лёд. И в этом контрасте была своя, извращённая гармония. — Что ты предлагаешь, Джаспер? — прошептала я, глядя в его глаза. — Бежать с тобой? Спрятаться? Или… остаться здесь, в этом вечном дожде, стареть, болеть и умирать, пока ты остаёшься всё таким же? Это был главный вопрос. Единственный вопрос, на который у нас не было ответа. Не было счастливого финала. Не было «долго и счастливо». Только вечность с одной стороны и миг — с другой. Джаспер медленно покачал головой, и в его движении была беспомощная скорбь. — Я не могу предложить тебе ничего, Алексия. Ничего, кроме этой правды. И своего… присутствия, пока ты позволишь. Пока это не убьет тебя. Или не убьёт меня. Это был не выбор. Это был приговор к жизни в подвешенном состоянии, на грани двух миров. Без будущего. Только бесконечное, мучительное настоящее. Я сняла его руку со своей щеки, но не отпустила. Держала её в своих, пытаясь согреть, зная, что это бесполезно. — Я возвращаюсь в Сиэтл, — сказала я, и голос нашёл какую-то новую твёрдость. — Буду жить своей жизнью. Писать свои статьи. А ты… ты останешься здесь. И если когда-нибудь эта правда начнет душить меня… или если ты почувствуешь, что больше не можешь… Я не договорила. Мы оба поняли. Это был договор о возможном, тихом самоуничтожении. Джаспер смотрел на наши соединенные руки — его бледную, холодную, мою — розовую от холода, живую. — Я буду помнить звук твоего сердца, — сказал он так тихо, что слова почти утонули в дожде. — Всегда. Это было прощание. И самое страшное обещание из возможных. Я отпустила его руку, повернулась и пошла к машине, не оглядываясь. Каждый шаг отдавался болью в груди, будто я оставляла там самую важную, самую живую часть себя. Я села за руль, завела двигатель. В зеркале заднего вида он всё ещё стоял посреди дороги. Я тронулась и не смотрела в зеркало больше. Потому что знала: если обернусь, я никогда не уеду. А если никогда не уеду… я умру. Так или иначе. Дорога в Сиэтл была долгой. Дождь за окном, казалось, лил теперь внутри меня. Заполняя ту пустоту, что оставило после себя его присутствие и его ледяное прикосновение.

Джаспер

Она уехала. Её машина скрылась за поворотом, поглощённая дождём и туманом. А я остался стоять, позволяя ледяным струям омывать меня, как будто они могли смыть с моей кожи след её тепла, а из памяти — звук её голоса. Что такое любовь для такого как я? Не цветы и не клятвы. Это — осознание, что ты нашёл в этом бесконечном, бесчувственном существовании единственный маяк, единственный звук, единственный аромат, который имеет значение. И что потеря этого будет равносильна возвращению в ледяную, немую пустоту, которая хуже любой пытки. Я позволил ей уйти, потому что это было единственным милосердным поступком, на который я был способен. Милосердным к ней. Пыткой — для себя. Я вернулся в дом. Элис встретила меня в прихожей. Она посмотрела на моё лицо, и её собственное исказилось от сочувствия. — Она уехала. — Да. — Ты будешь… слушать? Я кивнул. Да. Я буду вылавливать среди миллионов ударов в Сиэтле один-единственный, знакомый ритм. Каждую ночь. Каждый день. Пока он есть. Это будет моим наказанием и моей благодатью. Я поднялся в свою комнату, встал у окна, глядя в сторону, где лежал путь к шоссе. Она была там. Её жизнь продолжалась. Солнце будет касаться её кожи. Время будет оставлять на ней следы. Она будет меняться. Стареть. Жить. А я останусь здесь. В этом доме из стекла и льда. С моей вечной, неизменной тоской. Но теперь в этой тоске будет осознанная потеря. Знание о том, что где-то там существует свет, к которому я могу лишь прикоснуться кончиками пальцев, но никогда не обнять. И что однажды, когда-нибудь, этот свет погаснет навсегда. Карлайл вошёл без стука. Он подошёл и встал рядом. — Это было мужественно, Джаспер, — тихо сказал он. — Нет, — ответил я. — Это было трусливо. Я был слишком слаб, чтобы дать ей больше. И слишком слаб, чтобы взять то, что хотел. — Любовь к смертной — это всегда история о потере, сын. Ты выбрал наименее болезненный вариант. Для неё. Я надеялся на это. Я молился на то, чтобы моя мука стала платой за её шанс на нормальную жизнь. Я вышел из дома и побежал к старой смотровой площадке у озера. Туда, где мы сидели однажды. Дождь прекратился. Небо прояснилось, обнажив редкие, холодные звёзды. Я стоял на краю, глядя на чёрную воду, и позволил всем чувствам, что сдерживал, вырваться наружу. Ярость. На свою природу. На несправедливость вечности. На Эдварда, чья слабость начала эту спираль. На себя — за то, что поддался. Тоска. Острая, режущая, как никогда. По теплу. По смеху. По взгляду, полному вызова, а не ужаса. И боль. Глухая, ноющая боль в груди, где когда-то билось сердце. Боль от разрыва той нити, что едва успела соединить два несовместимых мира. Я поднял лицо к звёздам и дал тихую клятву. Клятву помнить. Клятву охранять. Клятву никогда не приближаться к ней снова, чтобы не навлечь на неё смерть — ни от моей жажды, ни от внимания нашего мира. Алексия уехала. Расследование было закрыто. Тайна — похоронена под слоем лжи. Казалось бы, всё вернулось на круги своя. Но ничего уже не было таким, как прежде. Осень в Форксе была вечной. Но теперь у этой вечности появилось лицо, и звук бьющегося где-то далеко, бесценного, смертного сердца. И этого было достаточно, чтобы наполнить бесконечность мукой… и странным, горьким смыслом. Я остался стоять там до рассвета, слушая, как мир просыпается без неё. И зная, что мой мир уснул с её отъездом. Навсегда.