Прощание

Он помнил её голос раньше, чем увидел лицо. Он сидел в гостиной Цитадели, куда тетя Волумния пригласила его посмотреть «интересный эксперимент». На экране шла трансляция Жатвы в Дистрикте-12. Дамиан скучал, листая отчеты о поставках оружия, когда вдруг раздалось пение. Он поднял голову. Девушка в радужном платье, с цветами в волосах и змеей в кармане, пела так, словно бросала вызов небу. Её голос был чистым и одновременно хриплым — как горный ручей, пробивающийся сквозь камни. Он проникал под кожу, в самое нутро, заставляя забыть, кто он, откуда, зачем. Дамиан замер. Она смотрела прямо в камеру, и ему показалось — она смотрит на него. Только на него. С того дня он не мог выбросить её из головы. Он следил за десятыми Голодными играми, как одержимый. Смотрел, как она поет змеям, как убегает от трибутов, как убивает — хладнокровно, изящно, почти танцуя. А потом появился Кориолан Сноу. Этот тощий, вечно голодный павлин с фамилией, которая уже ничего не значила. Дамиан видел, как Сноу смотрит на неё — как на вещь, как на трофей, как на ступеньку к власти. И она... она смотрела на него с такой теплотой, с такой верой, что Дамиану хотелось разбить экран. Он помнил их поцелуй на прощание перед Играми. Помнил, как она отдала ему своё сердце — там, на глазах у всего Капитолия. И ненавидел их обоих за эту сцену, за эту интимность, выставленную напоказ. Потом были слухи о её исчезновении. О том, что она мертва. Ничего. Пустота. А потом она пришла сама. Он стоял в коридоре «Обсидиана», когда миротворцы привели её — грязную, полуживую, с диким блеском в глазах. Для неё он был никем — очередным капитолийским хищником, который хотел её заполучить. Она даже не взглянула на него. Она смотрела сквозь него, на пустоту. Он хотел её. Не как экспонат, не как птичку. Как женщину. Как ту, что заставила его сердце биться чаще. Он хотел слышать её голос не на сцене, а в тишине спальни. Хотел, чтобы она смотрела на него так, как смотрела на Сноу. Но она не замечала его. Она пела для гостей, улыбалась чужим мужчинам, но в её глазах была только пустота. А когда приходил Сноу, в них загорался тот самый огонь — живой, настоящий, недосягаемый. Тот огонь, который Дамиан никогда не мог зажечь сам. Прошли недели. Он наблюдал за ней, как за диковинной бабочкой под стеклом. Видел, как «лекарство» стирает её память, как её взгляд становится мутным, как голос теряет глубину. Это должно было радовать — послушная птичка, удобная, покладистая. Но это не радовало. Потому что вместе с болью из неё уходило то, что он любил. Тот огонь. Та дерзость. Та жизнь. Однажды он застал её в гримерке за странным занятием: она сидела перед зеркалом и тихо напевала мелодию, которую он не узнал. Её пальцы гладили змеиную заколку. В глазах мелькнуло что-то похожее на осознание. Он сел напротив, глядя на её отражение. — Ты думаешь о нём, — сказал он. Это был не вопрос. — Всегда, — просто ответила она. Дамиан почувствовал, как внутри закипает знакомая, лютая боль. Он сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки. — А обо мне ты когда-нибудь думала? Она посмотрела на него с легким удивлением, потом — с чем-то похожим на жалость. — Ты — мой тюремщик, Дамиан. Трудно думать о тюремщике с нежностью. — А если бы я не был тюремщиком? — спросил он, и в его голосе прозвучала непривычная хрипотца. — Если бы мы встретились в другом мире? В другом времени? Она покачала головой. — Не важно. Мы встретились здесь. Ты держишь меня в клетке. И я никогда не смогу тебя простить. Дамиан встал, подошел к ней. Она не отшатнулась — замерла, как лань перед прыжком. — А если я выпущу тебя? — прошептал он, наклоняясь к её уху. — Если я отпущу тебя на свободу? Ты посмотришь на меня иначе? — Ты не выпустишь, — тихо сказала она. — Ты слишком любишь власть. — Я люблю тебя, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Люси Грей замерла. В её глазах мелькнуло что-то — удивление, страх, отвращение? — Ты не знаешь, что такое любовь, — ответила она. — Ты знаешь только какого обладать кем-то . Дамиан выпрямился, и его лицо исказила горькая усмешка. — Может быть. Но это — всё, что у меня есть. Он вышел, оставив её одну. --- В ту ночь он не спал. Он сидел в своей комнате, перебирая старые записи десятых Игр. Её лицо на экране, её голос, её улыбка. Он знал каждую её песню наизусть. Каждое движение. Каждый взгляд. Он знал, что она никогда не полюбит его. Знал, что она уйдет к Сноу, как только тетя разрешит. Знал, что не сможет на это смотреть. И тогда он принял решение. Он сделает так, чтобы она осталась с ним. Навсегда. Даже если это будет стоить ему жизни. Он придет в её комнату, выпьет с ней шампанского — настоящего, без лекарств — и возьмёт то, что считал своим по праву. А она, испуганная, униженная, в ярости, схватит свою змеиную заколку — и воткнет ему в горло. Он умрет с её именем на губах. А она умрёт следом. Руками тети, которая не простит убийства племянника. Или руками Сноу, который не простит ей, что она принадлежала другому. Но это уже не важно. Главное, что она не достанется Сноу. Никому не достанется. Только ему — в последнем, смертельном объятии. Вечером он пришел в её комнату. На ней было простое белое платье — никаких оборок, никаких ярких цветов. Она стояла у окна, вплетая в волосы змеиную заколку. Увидев его, замерла. — Ты пришел прощаться? — спросила она. — Пришел попросить тебя остаться, — ответил он, закрывая за собой дверь. Люси Грей напряглась, но не отступила. — Это невозможно. Твоя тетя уже всё решила. — Тетя не бог, — сказал Дамиан, медленно приближаясь. — А я хочу тебя. С самого первого дня, как увидел на экране. Ты снилась мне, Люси Грей. Твои песни звучали в моей голове, когда я просыпался. Ты стала моей навязчивой идеей. — Это не любовь, — покачала головой она. — Это болезнь. — Какая разница? — усмехнулся он, останавливаясь в шаге от неё. — Я хочу тебя. И я возьму тебя. Сегодня. Она побледнела, но не отвела взгляда. — Ты не посмеешь. — Посмею, — прошептал он, протягивая руку к её лицу. — Кто мне помешает? Кто услышит твои крики? Он коснулся её щеки, и она вздрогнула — от отвращения, от страха, от ненависти. — Не трогай меня, — прошептала она. — А то что? — спросил он, придвигаясь ближе, сжимая её плечи. — Что ты сделаешь? Позовешь на помощь? Никто не придет. Ты моя, Люси Грей. Всегда была моей. Просто не знала этого. Он наклонился к её губам, чувствуя, как её тело дрожит под его пальцами. И в этот момент — в этот самый момент — она сделала то, на что он надеялся. Её рука метнулась к волосам, выхватывая заколку. Острый конец змеиной головы блеснул в свете лампы. Дамиан увидел это — и улыбнулся. — Давай, — прошептал он. — Убей меня. Стань убийцей. Она колебалась секунду. В её глазах плескались ужас и ярость. — Ты чудовище, — выдохнула она. — Я знаю, — ответил он. И тогда она ударила. Заколка вошла ему в шею легко, почти невесомо — как игла в масло. Дамиан почувствовал холод, потом жар, потом — ничего. Он упал на колени, глядя на неё снизу вверх. Кровь текла по его белой рубашке, заливая пол. — Ты... красивая, — прошептал он. — Даже сейчас. Люси Грей стояла над ним, зажимая рот рукой, чтобы не закричать. — Зачем? — спросила она. — Зачем ты это сделал? — Чтобы ты запомнила меня, — ответил он, чувствуя, как темнота затягивает его. — Чтобы ты никогда не забыла. Я... я хотел быть с тобой. Даже так. Она опустилась рядом, не в силах отвести взгляд от его умирающих глаз. — Ты безумен. — Возможно, — он улыбнулся, и его улыбка была похожа на детскую — беззащитную, почти невинную. — Но я любил тебя. По-настоящему. А он... он использует тебя. Как все. Он хотел сказать ещё что-то, но слова застряли в горле. Только хрип, только вздох. И тишина. Люси Грей сидела на полу, в луже крови, и смотрела на мёртвого Дамиана Вейна. А в коридоре уже раздавались шаги. Кто-то бежал на звук. Кто-то кричал. Она не слышала. Дверь распахнулась, и в комнату ворвались миротворцы.