Глава 15. Награды и возвращения

Церемония награждения состоялась на третий день после окончания экзаменов — время, необходимое наставникам для подсчёта баллов, обсуждений и тех долгих, негромких споров за закрытыми дверями, о которых ученики могли только догадываться. Три дня ожидания, которые для первогодок тянулись, как три года. Рован не выдержал первым. — Я не могу больше ждать, — заявил он на второе утро, расхаживая по комнате с видом тигра в клетке. — Это бесчеловечно. Это пытка. Это хуже, чем экзамены. Во время экзаменов хотя бы можно было что-то делать, а сейчас — сиди и жди, пока тебе скажут, что ты ничтожество. — Ты не ничтожество, — сказал Гарет. — Откуда тебе знать? — Потому что ничтожества не сдают все экзамены, пусть и не блестяще. — «Не блестяще» — это мягкий способ сказать «посредственно», а «посредственно» — это вежливый способ сказать «ужасно», а «ужасно» — это... — Рован. — Что? — Замолчи. На третий день их собрали в Зале Посвящения. Том самом — с колоннами в три обхвата, с фронтоном, на котором две богини протягивали руки друг другу, с рунами, мерцающими в вечном, неугасимом ритме сердцебиения. Но теперь зал выглядел иначе, чем в день их прибытия. Тогда он был торжественным и строгим. Сейчас — праздничным. Вдоль стен горели светильники — не зачарованные огни, а настоящие свечи, сотни свечей, оплывающих тёплым воском, наполняющих зал живым, дрожащим, золотым светом. На колоннах висели знамёна — белые и чёрные, с гербом академии: раскрытая книга, над которой переплетались два луча. Каменный пол был чист, отполирован до зеркального блеска, и в нём отражались огни, как звёзды в тихом озере. Первогодки стояли рядами — все восемьдесят, в чистых форменных мантиях, с лицами, на которых смешивались гордость, тревога и то особое нетерпение, которое бывает у людей, стоящих на пороге чего-то, что определит их жизнь на ближайшие годы. Они провели в академии год. Год холодных комнат, ранних подъёмов, ледяной воды и бесконечных уроков. Год, который превратил их из испуганных двенадцатилетних детей в — что? Ещё не магов. Ещё не воинов. Но уже не детей. На возвышении перед входом в зал стояли наставники — все, полным составом. И впервые за год среди них был ректор. Арвид Сольберг стоял в центре, и венец света на его лбу горел ровным, спокойным сиянием, от которого воздух вокруг него, казалось, светился. Его белая мантия была парадной — с серебряной вышивкой по подолу и рукавам, с гербом академии на груди. Он выглядел старше, чем в день церемонии посвящения, — или, может быть, это свет свечей так ложился на морщины. Но глаза — голубые, пронзительные, неугасимые — были теми же. Рядом с ректором — Серена Нокс, старший наставник тёмных искусств. Тёмная мантия, строгий узел волос, глаза-звёзды. И тот чёрный маг, что отдал Эйвену свою мантию — невысокий, неприметный, с тихой улыбкой. Рядом — Сторм. Без парадной мантии — в тренировочной одежде, скрестив руки, как всегда. Шрам на его лице казался глубже в свете свечей. Ректор поднял руку, и зал затих. — Год назад, — сказал он, и его голос, усиленный магией, наполнил зал до последнего камня, — вы стояли на площади перед этим залом и слушали мои слова. Я говорил вам, что будет трудно. Я не обещал лёгкости. Некоторые из вас, — его взгляд скользнул по рядам, задерживаясь на лицах, — помнят тот день. Помнят свой страх. Свои сомнения. Помнят, как хотели вернуться домой. Тишина. Несколько человек в рядах опустили глаза. — Вы не вернулись. Вы остались. Вы учились, работали, падали и поднимались. И сегодня я стою перед вами и говорю то, что говорю каждому потоку в этот день, но что от повторения не становится менее истинным: я горжусь вами. Всеми. Без исключения. Он опустил руку, и из-за его спины вышел магистр Ленар, неся перед собой пергаментный свиток, перевязанный серебряной и чёрной лентами. — Сейчас, — продолжил ректор, — будут объявлены итоги вашего первого года. Оценки по каждому предмету. Общий рейтинг. И — особые отличия для тех, кто проявил себя исключительно. Он кивнул Ленару. Тот развернул свиток и начал читать. Имена звучали одно за другим — алфавитным порядком, с оценками по каждому предмету. Теория потоков, история магии, математика, химия, травоведение, каллиграфия, латынь, риторика, фехтование. Девять предметов, девять оценок, общий балл. Некоторые имена встречались аплодисментами — когда баллы были высоки. Некоторые — сочувственным молчанием. Большинство — ровным, нейтральным вниманием. Рован получил свои оценки и выдохнул — шумно, на весь зал. — Жив, — прошептал он. — Я жив. Клянусь всеми богинями, я никогда больше не засну на истории. Его баллы были неровными — блестящая риторика, хорошая теория потоков, позорная математика, средняя история, неожиданно высокий балл по фехтованию. В сумме — верхняя половина потока. Не позор. Не триумф. Рован. Гарет — ровно, стабильно, без провалов и без взлётов. Твёрдая верхняя четверть. Лучший балл — фехтование. Его рукопожатие с Эйвеном после объявления было крепким и долгим. Финн — и зал, казалось, задержал дыхание, потому что все знали маленького светловолосого мальчика, который боялся всего и всех, — Финн сдал все экзамены. Не просто сдал. Его балл по травоведению оказался пятым на потоке. Пятым. Когда Ленар зачитал это, Финн побледнел, потом покраснел, потом снова побледнел и, кажется, забыл, как дышать. Рован хлопнул его по спине с такой силой, что тот шатнулся вперёд, и вдох вернулся. Кейран — высокие, ровные баллы по всем предметам, без единого провала. Седьмой в общем рейтинге. Он принял это тем же лицом, каким принимал всё, — непроницаемым, спокойным. Но Эйвен, стоявший рядом, заметил, как на мгновение расслабились его плечи. А потом Ленар добрался до конца свитка, и его голос зазвучал иначе — торжественнее, весомее. — Итоговый рейтинг потока, — объявил он. — Первые три места. Зал затих окончательно. Восемьдесят пар глаз устремились на свиток. — Третье место. Общий балл — девяносто один из ста. Кейран Морвен. Тишина. Потом — аплодисменты, искренние, уважительные. Кейран не вышел вперёд, не поклонился, не улыбнулся. Просто кивнул — коротко, сдержанно. Но его тёмные глаза на мгновение блеснули. — Второе место, — продолжил Ленар, и по его лицу было видно, что он наслаждается моментом, как дирижёр наслаждается кульминацией симфонии. — Общий балл — девяносто семь из ста. Пауза. Намеренная, театральная, мучительная. — Альден Валерон. Альден стоял неподвижно. Его лицо не изменилось — ни единой тенью, ни единым дрожанием мускула. Второе место. Не первое. Второе. Для любого другого ученика это было бы триумфом. Для Альдена Валерона, который привык быть первым, который всю жизнь был первым, для которого «второй» было синонимом «проигравший», — это было... Он повернул голову. Посмотрел на Эйвена. Эйвен стоял рядом, и его лицо было таким же непроницаемым, как у Альдена, но в глубине тёмных глаз горело нечто — не торжество, не злорадство, а тихое, сдержанное, почти болезненное ожидание. — Первое место, — голос Ленара зазвенел. — Общий балл — девяносто восемь из ста. Лучший результат на потоке и лучший результат среди первогодок за последние двенадцать лет. Он поднял глаза от свитка. — Эйвен Тенвальд. Аплодисменты обрушились, как горная лавина. Не единодушные — нет, в зале были и те, кто хлопал с неохотой, и те, кто не хлопал вовсе, потому что первое место чёрного мага в академии, где белые составляли подавляющее большинство, было чем-то, к чему не все были готовы. Но большинство хлопало — искренне, громко, с тем уважением, которое рождается не из симпатии, а из признания. Эйвен шагнул вперёд. К возвышению, к ректору, к свету свечей и мерцанию рун. Его шаги были ровными, спина — прямой, лицо — спокойным. Бранд учил его: иди так, словно площадь принадлежит тебе. И он шёл. Ректор Сольберг смотрел на него — сверху вниз, из-под венца света, и в его голубых глазах было то выражение, которое бывает у старых садовников, увидевших, как зерно, посаженное в каменистую почву, пробилось и расцвело. — Эйвен Тенвальд, — сказал он. — Глава дома. Чёрный маг. Инициирован в восемь лет. Прибыл в академию с девятью сундуками. Лёгкий смешок прошелестел по залу. Эйвен моргнул. Ректор знал про сундуки? — За год обучения, — продолжил ректор, — вы показали выдающиеся результаты по всем дисциплинам без исключения. Вы — первый чёрный маг за двадцать три года, занявший первое место в рейтинге первогодок. Он протянул руку — и в ней оказался свиток, перевязанный чёрной лентой с серебряной печатью академии. — Примите это как знак того, что академия видит вас, ценит вас и ждёт от вас многого. Эйвен принял свиток. Поклонился — глубоко, от сердца, как кланяются не по этикету, а по чувству. — Благодарю вас, ректор, — сказал он. И голос его был тихим, но в тишине зала он прозвучал ясно, как колокол. Он вернулся в строй. Альден стоял на том же месте, где и стоял, и его лицо было... странным. Не злым. Не обиженным. Не холодным. Странным — как лицо человека, который одновременно чувствует слишком много и не знает, какому чувству дать волю. Эйвен встал рядом с ним. Плечо к плечу. Как всегда. — Один балл, — сказал Альден. Не глядя на него. Голос ровный, тихий. — Один. Балл. — Да. — Фехтование. — Да. Потому что это было так. Один балл разницы — тот самый балл, который Эйвен получил за победу в поединке. Поединке с Альденом. По всем остальным предметам они шли вровень — балл в балл, с разницей в десятые доли, которые округлялись то в одну, то в другую сторону. Но фехтование решило всё. Альден молчал. Долго. Эйвен ждал — терпеливо, готовый к чему угодно. Потом Альден повернулся к нему. — В следующем году, — сказал он, и в его синих глазах горело пламя — не гнева, не обиды, а того чистого, яростного огня, который зажигается только у людей, нашедших равного, — в следующем году я буду первым. И тебе придётся произнести речь о том, какой я великолепный, перед всей комнатой. — Мы так не договаривались. — Договаривались. Проигравший публично признаёт, что второй — лучший. Я признаю. Ты — лучший. В этом году. Наслаждайся, Тенвальд. Это будет единственный раз. И он протянул руку. Эйвен взял её. Крепко. Тепло. — Договорились, Валерон. Но ректор ещё не закончил. — Есть ещё одно объявление, — сказал он, и зал, начавший было гудеть, снова затих. — Касающееся всех первогодок. Он обвёл их взглядом — медленно, как тогда, на церемонии посвящения. — Вы провели год в общих комнатах. Без личных вещей. В условиях, которые были намеренно суровыми. Это — традиция академии, и у неё есть смысл. Первый год учит вас дисциплине, стойкости и умению жить рядом с теми, кого вы не выбирали. Некоторым из вас, — его взгляд на мгновение задержался на Эйвене, и в нём мелькнула тень сочувствия, — это далось труднее, чем другим. Но вы справились. Все. Со следующей недели вы переезжаете. Каждый из вас получит отдельную комнату в новом жилом корпусе. Ваши личные вещи будут возвращены из хранилища. И — ваши семьи приглашены навестить вас в день переезда. Если бы арена обрушилась, шума было бы меньше. Зал загудел, зашумел, заволновался — как море перед бурей. Отдельная комната. Личные вещи. Семья. Три слова, каждое из которых было подарком, а все вместе — чудом. Рован подпрыгнул на месте — буквально, оторвавшись от пола обеими ногами. Гарет сжал кулаки и прижал их к груди, и на его широком лице расцвела улыбка такой мощности, что рядом стоящие невольно улыбнулись в ответ. Финн — Финн заплакал. Тихо, беззвучно, как плакал Эйвен на ступенях, — и никто не стал его за это стыдить. Кейран стоял неподвижно. Но его тёмные глаза блестели. Эйвен думал о девяти сундуках. О шерстяных свитерах и меховых плащах. О засахаренных вишнях Бригит. О чаях в льняных мешочках — «от бессонницы», «от тревоги», «когда грустно», «просто так, для радости». О пучке травы от крыс, который Мирена сунула ему в руки целую вечность назад. И о людях. О Бранде и Хельге, о Торвине и Лейфе, о Марет и Бригит и рыжей ведьмочке, которая обещала отравить его обидчиков. Год. Целый год. Он повернулся к Альдену. Альден стоял, скрестив руки, и его лицо было — странным. Опять странным. На нём была улыбка — та самая, парадная, ослепительная, — но за ней, если знать, куда смотреть, было что-то другое. Что-то тихое и пустое. — Альден, — сказал Эйвен. — Да? — Твой брат приедет? Пауза. Короткая. Почти незаметная. — Кристиан — придворный маг, — ответил Альден ровно. — Он очень занят. И больше ничего не сказал. *** День переезда был солнечным — ярким, холодным, с тем хрустальным осенним светом, в котором каждая деталь видна с болезненной чёткостью. Новый жилой корпус стоял ближе к центру академии — двухэтажное здание из тёплого песочного камня, с черепичной крышей и окнами, в которых — Эйвен не поверил своим глазам — были витражи. Не такие, как в замке Тенвальдов, не сказочные, не разноцветные, — простые, с геометрическим узором из синего и золотого стекла, — но витражи. Когда солнце проходило сквозь них, по стенам комнат бежали цветные пятна, и Эйвен стоял в своей — своей! — комнате и смотрел на них, и что-то внутри него, натянутое, как струна, целый год, ослабло. Комната была маленькой — но своей. Кровать — одна, широкая, с настоящим матрасом и двумя одеялами. Стол — письменный, с ящиками, с подсвечником. Шкаф для одежды. Полка для книг. И — камин. Маленький, скромный, но камин, с настоящим зачарованным огнём, который горел без дыма и давал ровное, ласковое тепло. Эйвен стоял перед камином и грел руки, и его глаза были закрыты, и на его лице было выражение такого простого, такого чистого, такого абсолютного блаженства, что Альден, заглянувший в дверь, остановился на пороге и несколько секунд просто смотрел. — Ты так стоишь уже десять минут, — сказал он наконец. — Двенадцать, — поправил Эйвен, не открывая глаз. — Уходи. Мы с камином наедине. Альден фыркнул и ушёл — в свою комнату, которая была напротив, через коридор. Не случайно, разумеется, — наставники расселяли по результатам рейтинга, и первый с вторым оказались соседями. А потом привезли вещи. Девять сундуков Эйвена Тенвальда прибыли на тележке, и слуга, который вёз их, выглядел так, словно доставил осадное орудие. Сундуки были тяжёлыми, запылёнными, пахнущими хранилищем и — Эйвен открыл первый и замер — и домом. Шерсть Хельги пахла замком. Травы Марет пахли горами. Засахаренные вишни Бригит — те самые, с заклинанием сохранности — были целы, не испортились, и когда Эйвен положил одну в рот, вкус был таким, что пришлось сесть на кровать и несколько минут просто дышать. Он достал тёплые свитера и надел один прямо поверх формы. Развесил в шкафу мантии — шёлковые, парадные, горские. Расставил на полке склянки с зельями Марет. Разложил на столе книги. Повесил на стену — на единственный гвоздь — маленький вышитый гобелен, который Хельга спрятала на дно девятого сундука, — горный пейзаж, с замком на скале и звёздным небом. Положил под кровать пучок травы от крыс. И замер — посреди своей комнаты, в тёплом свитере, перед камином, в окружении вещей, которые были домом, — и почувствовал себя целым. Впервые за год — целым, без трещин, без недостающих кусочков. В дверь постучали. — Тенвальд, — голос Альдена, приглушённый деревом. — Там внизу... кажется, к тебе приехали. Он сбежал по лестнице — буквально сбежал, забыв о сердце, о достоинстве главы рода, обо всём, — и вылетел во двор. Они стояли у ворот корпуса. Бранд — такой же, как год назад, как всегда: широкоплечий, основательный, с тяжёлыми руками и спокойным лицом, в дорожном плаще, забрызганном грязью, потому что дорога из гор была долгой, а Бранд никогда не тратил время на то, чтобы привести себя в порядок, когда можно было потратить его на что-то полезное. Хельга — рядом, в лучшем платье, с корзиной, из которой пахло так, что у Эйвена свело желудок: пироги, свежие, горячие, она пекла их в дорожной печке, которую, судя по всему, везла с собой. Торвин — повзрослевший, вытянувшийся, серьёзный, в новом плаще, с мечом на поясе — настоящим, не учебным. Лейф — загорелый, шумный, с новым шрамом на подбородке, происхождение которого, без сомнений, составляло отдельную историю. Марет — сухонькая, прямая, с пронзительными серыми глазами, в которых — Эйвен увидел это мгновенно — стояли слёзы. Марет. Слёзы. Это было невозможно. Это было, как если бы горы заплакали. Бригит — мягкая, улыбающаяся, с руками, которые уже тянулись к нему, и он знал — знал всем телом, — что прикосновение этих рук снимет боль, которую он даже не осознавал, пока она не ушла. И Мирена. Рыжий вихрь. Ведьмочка. Выросшая за год, но ничуть не изменившаяся — те же огненные волосы, те же веснушки, тот же лихорадочный блеск в глазах, обещающий неприятности всему живому. — ЭЙВЕН! — завопила она, и это, вероятно, было слышно в другом конце академии. Она бросилась к нему первой — налетела, обхватила руками, чуть не сбила с ног. За ней — Бригит, мягко, осторожно, её ладони легли на его виски, и он почувствовал тепло — не магическое, живое, человеческое, от которого защипало в глазах. Хельга — с корзиной, которую она не выпустила даже обнимая его, так что пироги оказались прижаты к его спине, тёплые, как грелка. Лейф — шумно, крепко, подняв его на мгновение над землёй, потому что Лейф всё ещё был значительно крупнее. Торвин — коротко, крепко, одной рукой, второй сжав его плечо так, что осталась бы отметина, если бы Эйвен обращал внимание на такие мелочи. Марет подошла последней. Остановилась на шаг перед ним, окинула его пронзительным взглядом — с ног до головы, оценивающим, профессиональным, ведьмовским, — и её тонкие губы поджались. — Худой, — констатировала она. — Бледный. Под глазами тени. Ты пьёшь укрепляющее зелье? — Каждое утро, тётушка. — Врёшь. — Почти каждое утро. — Мальчишка, — сказала она, и это слово прозвучало как «я скучала». Потом шагнула вперёд и обняла его — коротко, сухо, по-своему, но Эйвен почувствовал, как дрожат её руки, и закрыл глаза. А потом перед ним встал Бранд. Они смотрели друг на друга — дядя и племянник, мужчина и мальчик, — и Бранд видел то, чего не видели другие, потому что смотрел не глазами любящего родственника, а глазами человека, который принял на себя ответственность за этого ребёнка пять лет назад и нёс её каждый день, каждую минуту, даже на расстоянии. Он видел, что мальчик вырос. Не просто стал выше — вытянулся, раздался в плечах, хотя и остался худым. Его лицо изменилось — детская мягкость ушла, уступив место чему-то более определённому, более резкому. Скулы обозначились чётче, подбородок стал твёрже, глаза — глубже. Он всё ещё был бледен, всё ещё нёс на себе печать сияющей тьмы, но нёс её иначе — не как бремя, а как часть себя. — Ну, — сказал Бранд. — Показывай. Эйвен достал свиток — с чёрной лентой и серебряной печатью — и протянул дяде. Бранд развернул его, прочитал. Лицо его не изменилось. Он свернул свиток, убрал его за пазуху — спокойно, аккуратно, как убирают вещь, которую будут хранить, — и посмотрел на Эйвена. — Первый, — сказал он. — Первый. Бранд кивнул. Положил руку ему на голову — тяжёлую, тёплую, знакомую. Ту самую руку, которая легла на его плечо в самый страшный день его жизни и с тех пор не отпускала. — Хорошо, — сказал он. — Хорошо, мальчик. И это было всё. И этого было достаточно. Он водил их по академии — по коридорам, залам, дворам, садам, показывая свой мир, в котором жил год и который стал — пусть не домом, но чем-то близким. Хельга ахала при виде библиотеки. Марет немедленно нашла академический травник и вступила в учёный спор с наставницей-ведьмой, который грозил затянуться до ночи. Лейф вертел головой во все стороны и комментировал всё подряд, а Мирена задавала вопросы с такой скоростью, что Эйвен не успевал отвечать. — А это что за башня? А почему она светится? А там что внутри? А можно зайти? А почему нельзя? А если очень хочется? А арена — это где вы дерётесь? А можно посмотреть? А ты правда победил лучшего фехтовальщика? Как? Покажи! — Мирена, — сказал Торвин. — Что? — Дыши. В какой-то момент — они проходили мимо учебного корпуса — Эйвен заметил Альдена. Тот стоял у окна второго этажа и смотрел вниз, во двор, где Эйвен шёл в окружении своей семьи. Его золотые волосы были распущены — он не стянул их в хвост, что бывало только когда он был один и не ждал чужих глаз. Его лицо в оконном проёме было... неподвижным. Не холодным. Не надменным. Просто неподвижным, как лицо человека, смотрящего на что-то, чего у него нет и никогда не было. Эйвен остановился. — Подождите, — сказал он родным. — Один момент. Он поднял голову и посмотрел на Альдена. Прямо, открыто. И махнул рукой — вниз, к себе. Альден отступил от окна. Исчез. Прошла минута. Дверь корпуса открылась, и Альден вышел — в чистой мантии, с волосами, уже стянутыми в безупречный хвост, с лицом, на котором была привычная маска спокойного превосходства. Но Эйвен видел — только он, только потому, что знал, куда смотреть — как быстро он спускался по лестнице. Как тщательно пригладил волосы. Как прямо выпрямил спину. — Дядя Бранд, — сказал Эйвен, — это Альден Валерон. Мой друг. Второй ученик потока. Лучший фехтовальщик академии. Альден поклонился — безупречно, как придворный. — Честь для меня, мастер Тенвальд, — сказал он, и его голос был ровным, вежливым, идеально модулированным. Бранд смотрел на него — долго, тяжело, тем самым взглядом, которым когда-то смотрел на Вариана. Потом протянул руку. — Так это ты наложил на моего племянника запрещённое заклинание и заработал сто свитков? — спросил он. Альден на мгновение потерял контроль над лицом. — Он... написал вам об этом? — Он написал мне обо всём, — сказал Бранд, и в его голосе — впервые за всё время — мелькнуло нечто, похожее на тепло. — Спасибо. — За что? — За то, что не прошёл мимо. Альден смотрел на его протянутую руку. На широкую, мозолистую ладонь. На человека, стоящего за ней, — простого, неодарённого, не знающего ни заклинаний, ни придворного этикета. Человека, который вырастил мальчика, ставшего лучшим учеником академии. Он взял его руку. Пожал — крепко, как научился за год в одной комнате с Гаретом. — Не за что, мастер Тенвальд, — сказал он. — Бранд, — поправил дядя. — Просто Бранд. Хельга, не дожидаясь приглашения, уже доставала из корзины пирог. — Ты слишком худой, — заявила она, оглядев Альдена с ног до головы с той материнской безапелляционностью, которая не признаёт ни титулов, ни происхождения. — Ешь. — Я... благодарю, госпожа, но... — Ешь, — повторила Хельга, и пирог оказался у него в руках прежде, чем он успел возразить. Альден посмотрел на пирог. Посмотрел на Хельгу. Посмотрел на Эйвена — и в его синих глазах было выражение человека, ступившего на незнакомую землю и не знающего, какой ногой сделать следующий шаг. Эйвен улыбнулся ему. Тихо. Тепло. Ешь, — говорила эта улыбка. — Это моя семья. И они уже решили, что ты — тоже. Альден откусил пирог. И на его лице — на этом прекрасном, надменном, тщательно контролируемом лице — появилось выражение, которого Эйвен не видел на нём ни разу за целый год. Изумление. Чистое, детское, незащищённое изумление. — Это... — он посмотрел на пирог, потом на Хельгу, потом снова на пирог. — Это лучшее, что я ел в жизни. — Конечно, — сказала Хельга, и её глаза были влажными, хотя она улыбалась. — Конечно, дорогой. Ещё? — Да, — сказал Альден Валерон, наследник славного рода, второй ученик потока, мальчик, выросший в пустом доме, где никто не пёк пирогов. — Да, пожалуйста. Мирена подошла к нему, встала напротив и уставилась снизу вверх — рыжая макушка едва доставала ему до плеча. — Так это ты — золотой принц? — спросила она. — Мирена! — ахнул Эйвен. — Что? Ты сам так его называешь в письмах. Альден посмотрел на неё. Посмотрел на Эйвена. Медленно поднял бровь. — Золотой принц, — повторил он. — В письмах. — Я... — начал Эйвен. — Вот, значит, как, Тенвальд. — Я могу объяснить. — Не нужно. Золотой принц. Мне нравится. Звучит достойно. — Ты не обижаешься? — На правду не обижаются. Мирена расхохоталась, и её смех — звонкий, бесстрашный, заразительный — разнёсся по двору академии, и Бригит улыбнулась, и Лейф захохотал следом, и даже Торвин позволил себе усмешку, и Бранд покачал головой. Они стояли во дворе академии — горная семья и золотой мальчик, пирог и смех, осеннее солнце и витражные тени на камне. И если бы кто-нибудь посмотрел на них со стороны, он увидел бы обычную картину: родные приехали навестить ученика. Ничего особенного. Ничего великого. Но для двух мальчишек — чёрного и золотого, стоящих рядом, плечом к плечу, с пирогами в руках и крошками на мантиях — это было всем.