Глава 31. Столица

Дорога до столицы заняла четыре дня. Четыре дня — один. На белом жеребце, с дорожной сумкой за спиной, с мечом на поясе, с медальоном на груди — солнце с мечом, начищенное до блеска — и серебристым браслетом на левом запястье, под рукавом мантии, там, где его касалась только кожа. Четыре дня — трактиры на обочинах, жёсткие кровати, чужие лица, чужие голоса, чужой запах. Четыре дня — без Эйвена рядом, без тихого ворчания и горячего чая в ледяных пальцах; без Гарета за спиной, молчаливого и надёжного, как скальный выступ; без Рована, который умел заполнить любую тишину словами, историями и хохотом так, что тишина забывала, что была; без Финна с его склянками и огромными серыми глазами; без Кейрана, чьё молчание стоило больше иных разговоров. Альден забыл, как это — быть одному. Не телом. Телом одиночество давалось просто: садишься в седло, едешь, ешь, когда голоден, спишь, когда темнеет, встаёшь, когда светает, и едешь дальше. Телом он справлялся — он был Альден Валерон, он справлялся со всем, всегда, потому что так положено, потому что так его учили, потому что Валероны не знают слова «не могу». Но вечерами — когда солнце опускалось за горизонт тяжёлым медным диском, и трактирная комната наполнялась тенями, ползущими из углов, и единственными звуками оставались треск свечи на подоконнике да чьё-то глухое храпение за дощатой стеной — вечерами одиночество наваливалось. Тяжёлое. Душное. Как зимнее одеяло, натянутое на голову, — под которым тепло, но нечем дышать. Пять лет. Пять лет каждый вечер рядом был кто-то. Голоса, негромкие споры о теории потоков, смех Рована, тёплое плечо Гарета, мерное дыхание спящего Финна, свернувшегося калачиком у камина. Пять лет — северная башня, и чёрный огонь в камине, и шестеро на подушках, и весь мир, умещавшийся в одной круглой комнате с видом на долину. Пять лет — Эйвен, его тихий голос, его ледяные пальцы, обхватывающие кружку с чаем, его чёрные глаза, в которых отражались звёзды, — настоящие и нарисованные, вышитые, выплетенные из лунного серебра. А теперь — ничего. Альден лежал в темноте, смотрел в незнакомый потолок с пятном сырости в углу и прижимал ладонь к серебристому браслету на запястье. Пульс. Тихий. Далёкий. Неровный — всегда неровный, проклятое повреждённое сердце, бьющееся не так, как положено, сбивающееся на каждом третьем ударе, словно спотыкающееся о собственный ритм. Но — бьющееся. Он жив. Он дома. Он в своих горах, со своими тётушками, со своей нежитью по границам — и ему хорошо. Наверное, сидит в башне у витражного окна, пьёт чай, слишком горячий для любого нормального человека, и читает что-нибудь такое, от чего у Ленара случился бы приступ восторга, а у Сторма — приступ мигрени. А я — здесь. Один. На жёсткой кровати, в трактире с дурацким названием, которое забуду к утру. Он не жаловался. Альден Валерон не жаловался — ни вслух, ни про себя, ни даже в тишине собственных мыслей. Он стискивал зубы, и закрывал глаза, и заставлял себя уснуть, и утром — поднимался, и ехал дальше. Потому что впереди — дом, и брат, и долг, и отряд, и жизнь, которую нужно жить, а не оплакивать. Потому что он — Валерон, и Валероны не останавливаются. Никогда. Ни перед чем. Но серебристый браслет грел. Тихо, ровно, упрямо — как чужое сердцебиение под ладонью. И это помогало. Столица открылась на пятый день — за поворотом тракта, за последним пологим холмом, — и была такой, какой Альден её помнил: огромной, шумной, дышащей дымом и людьми и деньгами, пахнущей всем сразу — жареным мясом и конским потом, свежим хлебом и сточными канавами, духами и навозом, — с башнями, пронзающими выцветшее осеннее небо, и стенами, охватывающими город каменным кольцом, и толпой у ворот, нетерпеливой и горластой, и стражей в начищенных кирасах, и каретами, и телегами, и собаками, и босоногими детьми, снующими между колёс. Он въехал в городские ворота — и столица, казалось, расступилась. Белый конь — высокий, статный, с шёлковой гривой. Белая мантия мага, сияющая в утреннем свете, как свежевыпавший снег. Золотые волосы, рассыпанные по плечам и спине, длинные, до лопаток, горящие так, словно солнце решило спуститься с неба и прокатиться верхом по главной улице, — и синяя лента, перехватившая их у виска, в точности того оттенка, что и глаза. Медальон на груди — солнце с мечом — ловил свет и бросал блики. И лицо — молодое, точёное, с синими глазами и прямым носом, с чёткой линией скул и подбородка, с той породой, которую видно за версту, которую ни с чем не спутаешь и нет нужды называть имя. Люди оборачивались. Торговки на рыночных лотках замирали с товаром в руках, забыв, что держат, забыв, кому продают. Мальчишки бежали рядом с конём, тыча пальцами и толкая друг друга локтями. Девушки — Альден замечал краем глаза, не поворачивая головы — прижимали ладони к губам или к сердцу. Стражники у ворот вытянулись — не по уставу, нет, — инстинктивно, как вытягиваются перед теми, перед кем хочется вытянуться, перед кем спина сама становится прямее. Золотой принц. Так подумали все, кто видел его в то утро. Золотой принц на белом коне. Альден ловил эти взгляды — и они его не грели. Раньше — на первом курсе, на втором, когда он ещё был тем мальчишкой, дерзким и голодным до чужого восхищения, — он купался бы в них, пил бы их, как сладкое вино, позволял бы им наполнять пустоту, которую он тогда ещё не умел назвать по имени. Сейчас — сейчас они скользили мимо, как вода по камню, не задевая, не оставляя следа. Потому что взгляды чужих людей — тех, кто видит мантию, и золото, и красоту, и медальон — это не то же самое, что взгляд Эйвена через арену, когда оба стоят с поднятыми щитами и мир сужается до двоих; не то же самое, что молчаливый кивок Гарета, означающий «я рядом»; не то же самое, что хохот Рована, означающий «расслабься, мир не кончается»; не то же самое, что тихая улыбка Финна, означающая «я вижу, что тебе плохо, и я здесь». Чужие люди видели мантию и золото. Свои — видели его. Своих — не было. Дом семьи Валерон стоял в верхнем городе — квартале знати, где улицы были шире, мостовые ровнее, дома — выше и строже, а воздух пах не рыночной давкой, а ухоженными садами за коваными оградами. Не замок — городской особняк, трёхэтажный, каменный, с двойными воротами и гербом над ними: белое солнце на синем поле. Красивый. Безупречно ухоженный. Холодный. Альден всегда это чувствовал — холод этого дома. Не тот холод, от которого спасают камины, — камины работали исправно, и слуги поддерживали тепло с рвением, достойным лучшего применения. Другой холод. Холод дома, в котором есть порядок, но нет беспорядка. Есть чистота, но нет пятен от варенья на белой скатерти. Есть тишина, но нет голосов. Нет запаха сдобы из кухни, тёплого, густого, обволакивающего, от которого у тебя слюнки текут ещё на лестнице. Нет одеял, вышитых звёздами. Нет кружки с неровной ручкой, которую кто-то лепил собственными пальцами. Нет тётушки, которая хватает тебя за руки и говорит «мой мальчик», и у тебя перехватывает горло, потому что ты не её мальчик, ты вообще ничей, — но она так говорит, и ты на секунду веришь. Слуги встретили его у ворот — двое, в тёмно-синих ливреях дома Валерон, немолодые, с выправкой, отточенной десятилетиями. Почтительные. Безупречные. Чужие. — Молодой господин. С возвращением. Ваши комнаты готовы. Прикажете подать ужин? — Где мой брат? — спросил Альден. Он спешился. Размял затёкшие плечи. Огляделся — посмотрел на фасад дома, на тёмные окна третьего этажа, на закрытые ставни, на герб над воротами, который выглядел так, словно его только что начистили до зеркального блеска. И который, вероятно, действительно только что начистили, потому что Кристиан не терпел тусклости ни в чём — ни в металле, ни в людях. Слуга протянул ему конверт. Плотная бумага цвета слоновой кости, синяя восковая печать с солнцем, почерк Кристиана — ровный, безупречный, будто отлитый из железа, каждая буква на своём месте, как цифра в бухгалтерской книге. Альден сломал печать. Развернул письмо. «Альден. Поздравляю с прибытием. Жду во дворце. Когда приедешь, приведи себя в порядок и отправляйся к западному крылу. Я представлю тебя королю и твоим подчинённым. Не задерживайся. К.» Альден прочитал. Перечитал. Стоял — с письмом в руке, в пыльной дорожной мантии, уставший после четырёх дней верхом, голодный, с ноющими от седла мышцами и пустотой в груди, которую не заполняли восхищённые взгляды уличной толпы. Когда приедешь — приведи себя в порядок. Не «как доехал». Не «рад тебя видеть». Не «отдохни с дороги». Приведи себя в порядок. Представлю тебя королю. Не «обнимемся». Не «поговорим». Не «расскажи, как прошли пять лет, что ты видел, кого встретил, чему научился, кого полюбил». Представлю тебя королю и твоим подчинённым. Не задерживайся. Альден стоял. Письмо в руке. Солнце на лице. Мир — огромный, шумный, равнодушный — вокруг. Спокойно. Техника дыхания. Как учили. Вдох — на четыре счёта. Задержка — на четыре. Выдох — на четыре. Повторить. Вдох. Раз, два, три, четыре. Я не взорвусь. Задержка. Раз, два, три, четыре. В сущности, обижаться мне не на что. Кристиан — это Кристиан. Он всегда таким был. Он не изменился. Я — изменился. Но он — нет. И ожидать от него того, чего он не способен дать, — это моя проблема, не его. Выдох. Раз, два, три, четыре. Хельга обняла бы. Хельга сказала бы «мой мальчик». Хельга поставила бы чай и горячие пироги с ягодной начинкой и заставила бы сесть, и есть, и рассказывать — про дорогу, про погоду, про коня, про всё и ни про что, — а потом отвела бы в комнату с золотым одеялом с вышитыми солнцами, и подоткнула бы его, как маленькому, и погладила бы по голове. Но Хельга — не здесь. Хельга — в горах. В чужих горах, в чужом замке, у чужого мальчика. Нет. Не чужого. У Эйвена. А Эйвен — не чужой. Эйвен — ближе, чем кто-либо. Письмо выскользнуло из пальцев. Упало на каменный пол прихожей — белая бумага на тёмном камне. Синяя печать. Альден не поднял его. — Я еду во дворец, — сказал он слугам. — Молодой господин, — старший слуга шагнул вперёд, и в его голосе была та осторожная мягкость, с которой обращаются к людям, от которых ощутимо исходит энергия, способная, если что-то пойдёт не так, расплавить подсвечник на каминной полке, — с вашего позволения... Сначала отдохните, умойтесь с дороги. Ваш брат не ожидает вас так скоро... — Мой брат написал «не задерживайся», — сказал Альден. И его голос был ровным, и ясным, и совершенно спокойным, — и именно это спокойствие, гладкое, как лёд на зимнем озере, заставило слугу отступить на шаг. — Значит — не задерживаюсь. Он повернулся. Вышел во двор. Белый жеребец — даже не расседланный, потому что Альден не успел — стоял у коновязи, переминаясь с ноги на ногу, потряхивая гривой. Альден подошёл, проверил подпругу, вставил ногу в стремя. — Молодой господин! — Да? Слуга стоял в дверном проёме. Старый, седой, служивший дому Валерон больше двадцати лет — ещё при Эдварде и Элеоноре. Он видел маленького Альдена, который бегал по этим коридорам босиком, и юного Альдена, которого провожали в академию — тощего, дерзкого, с упрямо сжатым ртом, — и теперь видел этого. Молодого мага в пыльной белой мантии, с горящими синими глазами и серебристым браслетом, мерцающим на запястье. — Вы... — слуга замялся. Его взгляд скользнул по лицу Альдена — по скулам, по линии подбородка, по золоту волос, — и что-то дрогнуло в его старых глазах. — Вы очень похожи на вашу матушку. На госпожу Элеонору. Альден замер. С ногой в стремени. С рукой на луке седла. Тишина. Один удар сердца. Два. — Спасибо, — сказал он. Тихо. И сел в седло. И поехал. Королевский дворец стоял в сердце столицы — белокаменный, ослепительный под холодным осенним солнцем, с башнями, которые видно из любой точки города, и с королевскими флагами, хлопающими на ветру, как крылья огромных птиц. Альден подъехал к западному крылу — туда, где располагались казармы магов и кабинеты тех, кто ими командовал. Он не переоделся. Не умылся. Не привёл себя в порядок. Он ехал четыре дня, и его белая мантия была в дорожной пыли, и его золотые волосы — спутаны ветром и сбились из-под ленты, и его сапоги несли на себе грязь трёх провинций, и он был голоден, и устал, и одинок, и зол — тихой, контролируемой, валероновской злостью, которая не кричит и не бьёт кулаком по столу, а горит ровно и жарко, как уголь под пеплом. Кристиан хотел, чтобы я приехал. Вот я — приехал. Стража у ворот западного крыла посмотрела на него — на белую мантию, на медальон, на золото волос, на лицо — и пропустила без единого вопроса, вытянувшись по стойке. Кристиан ждал в кабинете на втором этаже. Кабинет был таким, каким Альден его себе и представлял: безупречным. Тёмное дерево стен, кожаные кресла с медными гвоздиками, карты королевства на стенах — подробные, с пометками, — идеальный порядок на массивном столе. Ни одной лишней бумаги. Ни одного лишнего предмета. Ни одного — живого. Ни цветка в вазе, ни забытой кружки, ни наброска на полях документа. Кабинет человека, для которого порядок — не привычка, а вероисповедание. Кристиан Валерон стоял у окна. Высокий — выше Альдена, хотя ненамного, на полголовы. Светловолосый — то же фамильное золото Валеронов, но у него оно было темнее, тяжелее, словно выцветшее от времени, и коротко стрижено, как подобает придворному советнику, — не романтические локоны до лопаток, как у младшего брата, а строгая, практичная длина. Худощавый, подтянутый, в тёмно-синем мундире королевского советника, застёгнутом на все пуговицы. И лицо — те же фамильные черты, те же скулы и подбородок, те же синие глаза, — но лицо, которое было бы красивым, если бы когда-нибудь улыбалось. Которое было бы тёплым, если бы умело. Которое было бы лицом старшего брата — если бы Кристиан помнил, как это. Ему было двадцать семь. Десять лет назад он получил известие о гибели родителей — на последнем году в академии. Вернулся домой. Принял на себя дом, дела, шестилетнего брата и всё остальное. И растил как мог. Что выросло — то выросло. Он повернулся, когда дверь открылась. Посмотрел на Альдена — с ног до головы, быстро, оценивающе, тем взглядом, которым проверяют, соответствует ли товар заявленному качеству. — Ты не привёл себя в порядок, — сказал он. — Ты написал «не задерживайся», — ответил Альден. Пауза. Братья смотрели друг на друга. Синие глаза и синие — одного цвета, одной породы, одной крови. Десять лет — между ними. Десять лет разницы, в которые уместились: смерть родителей, детство без детства, академия, письма, приходившие раз в месяц по расписанию и не содержавшие ничего, кроме инструкций и ожиданий. — Ты вырос, — сказал Кристиан. И в этих двух словах было всё, что он мог дать, — констатация факта. Не радость. Не гордость. Не нежность. Не «я скучал». Не «я рад тебя видеть». Факт. Чистый, сухой, отмеренный, как всё, что выходило из этого рта. — Вырос, — согласился Альден. — Пять лет. Имеет свойство. — Второй в выпуске. — Первый — Эйвен Тенвальд. — Я знаю, кто первый. Я читал отчёты. Отчёты. Кристиан читал отчёты. Не письма от брата — не те короткие, скупые записки, которые Альден отправлял раз в месяц, стиснув зубы, подбирая слова, как камни для крепостной стены. Отчёты. Официальные. Академические. С печатями и подписями ректора. Спокойно. Дыхание. Четыре счёта. — Ты хотел представить меня, — сказал Альден. — Я здесь. Представляй. Кристиан посмотрел на него ещё раз — на пыль, въевшуюся в белую ткань, на спутанные золотые волосы, на грязные сапоги, оставляющие следы на безупречном полу. Его губы сжались в тонкую линию — единственное выражение неодобрения, которое он себе позволял. — В таком виде — к королю? — В таком виде — к кому угодно, — сказал Альден. И его голос был тем голосом, которым он говорил на арене перед боем — ровным, тихим, абсолютно уверенным, не терпящим возражений. — Я — маг. Второй в выпуске. У меня золотые крылья и медальон с солнцем. Я создал печать крови, которой нет аналогов в академических архивах. Я лечил умирающих детей и дрался с личом. И я четыре дня ехал один, потому что мой брат не счёл нужным меня встретить. Тишина. Кабинет, казалось, затаил дыхание. Пылинки, плясавшие в луче света из окна, на мгновение замерли. — Так что, — продолжил Альден, и каждое слово падало тяжело и точно, как удар молота по наковальне, — если королю не по нраву пыль на моей мантии — он переживёт. А если моим подчинённым не по душе грязные сапоги — они привыкнут. Я не намерен тратить время на то, чтобы выглядеть, когда могу тратить его на то, чтобы быть. Идём. Кристиан смотрел на него. И в его синих глазах — точно таких же синих, как у Альдена, как у их матери на портрете, что висел в гостиной дома Валерон, — впервые, может быть, за все эти годы, за все эти письма и отчёты, за все эти встречи, которых не было, — мелькнуло что-то новое. Не тепло. Не гордость. Нет, Кристиан не умел этого — не научился, или разучился, или никогда не знал. Удивление. Словно он ожидал увидеть послушного юношу, привёзшего хорошие оценки и готового следовать инструкциям, — а увидел кого-то другого. Кого-то, кого не знал. Кого-то, кто смотрел ему в глаза — не снизу вверх, как мальчик на старшего брата, а прямо, как равный. — Хорошо, — сказал он. — Идём. Королю Альдена представили в малом зале — не тронном, а рабочем, где решались дела, а не устраивались церемонии, где стены были завешаны не гобеленами, а картами, и где вместо трона стояло тяжёлое дубовое кресло, потёртое на подлокотниках. Король — немолодой, грузный, с умными глазами, запрятанными в складках тяжёлого лица, и руками, которые когда-то держали меч, а теперь держали перо, — посмотрел на юношу в пыльной белой мантии, на золото волос, горящее в свете высоких окон, на синие глаза, горящие ещё ярче, — и что-то в его лице дрогнуло. — Валерон, — сказал он. — Сын Элеоноры и Эдварда. — Да, Ваше Величество. — Ты похож на мать. Второй раз за день. Альден стиснул зубы — коротко, почти незаметно. Расслабил челюсть. Дыхание. Четыре счёта. — Мне говорили, Ваше Величество. — Она была лучшим боевым магом своего поколения, — сказал король. И в его голосе была не лесть, а память — настоящая, живая, с тяжестью прожитых лет и потерянных людей. — Надеюсь, ты унаследовал не только лицо. — Я унаследовал всё, — сказал Альден. И это не было дерзостью — это была правда, сказанная тем, кто имеет на неё право. Просто и ровно, без бахвальства и без ложной скромности. Король посмотрел на него — долго, оценивающе. Потом — на Кристиана, стоящего чуть позади, прямого, как колонна. Потом — обратно на Альдена. — Отряд — твой, — сказал он. — Двенадцать магов. Докажи, что достоин. Отряд ждал во дворе казармы. Двенадцать магов. Белых — все, кроме одного. Взрослые — старшему за сорок, младшему двадцать пять. Ветераны — не все, но большинство, — со шрамами, которые не прятали, и с глазами, которые видели больше, чем хотели бы помнить. Мужчины и женщины, стоящие ровным строем, с лицами, на которых читалось одинаковое выражение: ну, посмотрим. Альден вышел к ним — в пыльной мантии, в грязных сапогах, с золотыми волосами, спутанными четырьмя днями дороги и ветра. Шестнадцать лет. Мальчишка. Только что из академии. С медальоном, который мог означать что угодно — талант, или связи, или удачу, или всё сразу, — но который ещё ничего не доказывал в их глазах. Он остановился перед строем. Посмотрел — на каждого, по очереди, медленно. Не скользя взглядом — задерживаясь. Как учил Сольберг. Как учил Сторм. Как учила жизнь — пять лет жизни, в которые вместилось столько, сколько у иных не вмещается в целую. — Меня зовут Альден Валерон, — сказал он. И его голос — ровный, сильный, заполняющий двор до каменных стен, — был голосом не мальчишки и не новичка. — Я ваш новый командир. Вы меня не знаете. Я вас — тоже. Мы это исправим. Пауза. Он дал ей повиснуть — ровно столько, сколько нужно. Ни мгновением больше. — Я не стану перечислять свои заслуги, — продолжил он. — Вы увидите их сами, когда увидите меня в деле. Я не стану просить вашего уважения — я его заслужу. И я не стану обещать, что буду лучшим командиром, которого вы видели, — потому что это решать вам, не мне. Единственное, что я обещаю: я буду честен. С вами и с собой. Если я чего-то не знаю — я спрошу. Если я ошибусь — я признаю. Если вам будет грозить опасность — я встану первым. Он расправил плечи. И — не ради показухи, не ради демонстрации, а потому что это было правдой, потому что он был этим, потому что свет был не инструментом, а частью его, как дыхание, как сердцебиение, — позволил ему выйти. Не крыльям — до крыльев было далеко, крылья — это война, это предел, это последнее. Просто свету. Белому, золотому, мягкому, тёплому, живому. Он потёк из него — из ладоней, из груди, из глаз — и окутал его, как плащ, как вторая кожа, и двор казармы наполнился сиянием, и осеннее солнце померкло рядом с ним, и двенадцать магов — ветеранов, взрослых, видавших виды — почувствовали. Силу. Настоящую. Не учебную, не показную, не юношескую браваду. Силу мага, у которого есть золотые крылья, и печать крови на совести, и побратим с золотым браслетом, и пять лет, превративших мальчика в того, кто стоит перед ними — в пыльной мантии и грязных сапогах, с горящими глазами и ровным голосом. Свет угас — мягко, как выдох. Альден стоял перед ними — обычный, молодой, шестнадцатилетний. — Завтра, — сказал он. — На рассвете. Здесь. Мы начнём знакомиться. По-настоящему. Он повернулся и ушёл. Не оглядываясь. За его спиной — двенадцать человек смотрели ему вслед. И выражение «ну, посмотрим» на их лицах — медленно, неуверенно, но неуклонно — менялось на что-то другое. Что-то, у чего ещё не было названия, но что через несколько недель, через первый совместный бой, через первую зачистку, через первую ночь у костра после дела — получит имя. Вечером Альден сидел в своей комнате — в доме Валерон, на втором этаже, в комнате, которая была его с детства и которая не изменилась за пять лет. Те же светлые стены. Тот же тяжёлый шкаф из тёмного дуба. Та же кровать с синим покрывалом, аккуратно расправленным, без единой складки. Ни одеяла со звёздами. Ни кружки с неровной ручкой. Ни запаха сдобы. Ни голосов за стеной. Ни двери без замка — в комнату, где спит кто-то, чьё неровное дыхание привычнее собственного. Тишина. Он сидел на кровати — один, в пустом доме, где слуги ходили бесшумно, как тени, и Кристиан не вернулся из дворца, — и держал левое запястье правой рукой. Серебристый браслет мерцал в полутьме, ловя последний свет догоревшей свечи. Пульс. Тихий. Далёкий. Неровный. Бьётся. — Береги себя, сумасшедший чёрный маг, — прошептал Альден в пустую комнату. Тишина не ответила. Но браслет — грел. Тихо, ровно, упрямо. И где-то далеко — за равнинами, за перевалами, за сотнями вёрст осенних дорог — в замке из тёплого камня, в башне с витражными окнами, заливающими комнату сказочным светом, другой юноша — бледный, черноволосый, с чашкой чая в ледяных пальцах — прижимал ладонь к золотому браслету на запястье и шептал то же самое. Береги себя, боевой маг. Два сердца. Два браслета. Две жизни — начинающиеся заново, порознь, впервые за пять лет. Но — связанные. Навсегда. Серебром и золотом. Кровью и силой. Обещанием и памятью. Первой ночью в академии, когда один мальчик сказал другому: «Мы оба будем лучшими» — и другой ответил: «Договорились». И пятью комнатами, которые ждут. В замке, где пахнет сдобой. Где одеяла вышиты звёздами. Где кто-то всегда скажет — «мой мальчик».