Глава 34. Пять писем

Письма Эйвен написал в одну ночь. Сидел в кабинете отца — своём кабинете, он уже привык, хотя каждый раз, садясь за тяжёлый дубовый стол, чувствовал призрак чужого присутствия, — и писал при свечах, пока за витражными окнами весна перетекала в лето. Пять листов бумаги. Почерк у него был мелкий, ровный, а чернила Марет, самодельные, с добавлением горного угля, не выцветали годами. Первое письмо — Альдену. «Альден. Праздник середины лета — через три недели. У нас в горах его отмечают большим костром на перевале, танцами, и Хельга печёт столько пирогов, что хватило бы на два отряда боевых магов. Впрочем, отряд я и не приглашаю — только его командира. Твоя комната готова. Большое окно на восток, как обещал, — утром солнце будет бить прямо в лицо, так что можешь не брать будильник. Дверь между нашими комнатами — на месте. Без замка. Хельга сшила тебе одеяло — не спрашивай какое, она велела сохранить сюрприз, но я скажу только, что оно золотое, и я пытался её отговорить, и потерпел поражение. Приезжай, Валерон. Горы ждут. Горячие источники ждут. Пироги ждут. Я жду. Эйвен. P.S. Браслет греет. Каждый день.» Второе — Гарету. «Гарет. Праздник середины лета, замок Тенвальд, через три недели. Твоя комната готова — рядом с библиотекой, как ты не просил, но как я решил, потому что тебе понравится: там тихо, окна на запад, и вечером закат заливает всё таким светом, что хочется просто сидеть и смотреть. Кровать — из горского дуба. Я сказал Бранду, что она должна выдержать тролля, и он кивнул и сделал. По-моему, она выдержит двух троллей. И землетрясение. Привези сестёр, если хотят. Мирена умирает от желания познакомиться — она прочитала все мои письма и считает, что у тебя «невыносимо благородный характер», это её слова. Ждём. Эйвен.» Третье — Финну. «Финн. Праздник середины лета — через три недели. Знаю, что у тебя практика, и знаю, что ты скажешь «не могу оторваться» и «у меня опыт на критической стадии». Поэтому говорю заранее: можешь. Опыт подождёт. Это — нет. Твоя комната — между библиотекой и лабораторией. Да, у нас теперь есть лаборатория. Вернее, у нас всегда была зельеварня тётушек, но Марет расширила её «в ожидании коллеги», это её слова, и я подозреваю, что под «коллегой» она имеет в виду тебя. Бригит вырастила серебряный мох в оранжерее. В оранжерее, Финн. Она говорит — ждёт, чтобы ты посмотрел и сказал, правильной ли вышла структура. По-моему, она просто хочет тебя увидеть. Мирена тоже, но это — отдельный разговор, который я не буду вести в письме. Приезжай. Эйвен. P.S. Зелье работает. Каждое утро, три капли. Сердце — стабильно. Не идеально, но стабильно. Спасибо. За всё — спасибо.» Четвёртое — Рована он отправил в никуда. Не буквально — у него был адрес, который Рован оставил при прощании. Не дом, не казарма, не контора — почтовый ящик в столичном отделении. Номер, четыре цифры, без имени. Рован сказал: «Пиши сюда, дойдёт. Может, не сразу, но дойдёт. И не пиши ничего такого, что не хочешь, чтобы прочитал кто-то третий.» «Рован. Если это письмо дойдёт и если ты не на другом конце света, занятый чем-то, о чём мне лучше не знать, — праздник середины лета, замок Тенвальд, через три недели. Твоя комната в южной башне. С видом на долину. С балконом. С двумя каминами. Мирена покрасила стены в зелёный — под цвет твоих глаз, её слова, не мои, я бы не посмел. Хельга печёт вишнёвый пирог — тот, который ты съел целиком на четвёртом курсе, когда пришла посылка, и потом стонал всю ночь, и Финн давал тебе зелье от живота. Приезжай, Рован. Пожалуйста. Мы все будем ждать. Эйвен. P.S. Я до сих пор не знаю твою фамилию.» Пятое — Кейрану. Это письмо было самым коротким. Потому что между ними слова всегда были лишними. «Кейран. Середина лета. Замок. Твоя комната — в северной башне, ближе к горам. Тихо. Высоко. Далеко от всех. Жду. Э.» Письма ушли утром — с голубями, с гонцом, а одно — то, четвёртое, — с торговцем, идущим в столицу, который за серебряную монету согласился занести конверт на почту. И Эйвен стал ждать. Ждать было трудно. Не потому что он сомневался — он не сомневался, что они хотят приехать. Он сомневался, что они смогут. Альден — командир отряда. Отпустят ли его? Разрешит ли Кристиан? Гарет — поместье, сёстры, хозяйство. Финн — практика, опыты, наставница. Рован — кто знает, где Рован, кто знает, жив ли Рован, кто знает, дошло ли письмо. Кейран — Нокс, ученичество, глубины тьмы, которые не знают расписания. Пять писем. Пять надежд. Пять неизвестных. Он готовил комнаты — сам, с Миреной, с Хельгой. Хельга командовала: перины — взбить, полотенца — свежие, камины — проверить, свечи — заменить. Мирена красила, вешала гобелены, ставила цветы — полевые, горные, пахнущие летом. Бранд починил лестницу в южной башне и лично проверил перила, потому что «этот ваш Рован, судя по рассказам, способен упасть на ровном месте». Марет варила зелья — укрепляющие, успокоительные, от дорожной усталости, от горной болезни для тех, кто не привык к высоте. Бригит собирала травы для чаёв — пять разных видов, потому что каждый любил свой: Альден — мяту, Гарет — ромашку, Финн — шиповник, Рован — «что-нибудь покрепче», Кейран — простой чёрный, без добавок. Эйвен помнил. Каждый вкус, каждую привычку, каждую мелочь — помнил, потому что пять лет рядом не проходят бесследно, и память о тех, кого любишь, хранит то, что забывает всё остальное. Первый ответ пришёл через неделю. Голубь — серый, академический — сел на окно кабинета, и Эйвен снял с его лапки свёрнутую записку. Почерк Кейрана — единственный в мире почерк, который был ещё лаконичнее его речи. «Буду. К.» Эйвен улыбнулся. Прижал записку к груди. Потом спрятал в ящик стола — к письмам Альдена, которые хранил все, каждое. Второй ответ — через два дня. Голубь побольше, потяжелее, с конвертом, в котором лежало длинное письмо, исписанное ровным почерком Гарета. «Эйвен. Спасибо за приглашение. Буду. Сёстры, к сожалению, не смогут — младшая болеет, ничего серьёзного, но мать не хочет оставлять. Передают привет. Выезжаю через неделю. Кровать из горского дуба — звучит как мечта. Обещаю не сломать. Гарет.» Третий — ещё через день. Финн. Почерк мелкий, торопливый, с кляксами — торопился. «Эйвен! Приеду! Наставница отпустила — сказала, что практика никуда не денется, а молодость уходит, и это первое разумное, что она сказала за три месяца. Везу серебряный мох для сравнительного анализа с образцами Бригит. И новую партию зелья — улучшенная формула, должно быть мягче. И... передай Мирене, что я... нет, ничего. Просто передай привет. Финн.» Четвёртый ответ не приходил. Альден не отвечал. День. Два. Три. Неделя. Полторы. Эйвен не паниковал. Не имел права — Альден мог быть на миссии, мог быть в дороге, мог быть так занят, что не мог ответить. Браслет на запястье пульсировал — ровно, сильно, горячо. Живой. Живой. Значит — всё в порядке. Значит — просто занят. Но каждое утро, просыпаясь, он первым делом проверял окно — нет ли голубя. Не было. За три дня до праздника — тишина. Ни ответа от Альдена, ни весточки от Рована. Три из пяти. Может быть — три из пяти. Может быть — это всё, и нужно быть благодарным за то, что есть, и не просить больше. Эйвен стоял у окна своей башни — вечер, закат, горы в золотом свете, — и смотрел на дорогу, уходящую вниз, в долину. Пустую дорогу. Браслет грел. Приедет, — подумал он. — Альден приедет. Он не может не приехать. Он — Альден. Он... А если не отпустили? Если Кристиан не разрешил? Если миссия, если приказ, если долг? Тогда — три из пяти. И это — много. Это — больше, чем он смел надеяться. Он отошёл от окна. Спустился на кухню, где Хельга месила тесто для праздничных пирогов — гора муки, гора теста, гора любви, которую она вкладывала в каждый замес. — Сколько пирогов печёшь? — спросил он. — На десятерых, — ответила Хельга, не поднимая головы. — Их может быть только трое. — Я пеку на десятерых, — повторила Хельга. — Потому что те, кто приедет, съедят за десятерых. А если приедут все — хватит впритык. Эйвен не стал спорить. С Хельгой не спорили — и не потому что она была всегда права, а потому что спорить с ней было бесполезнее, чем спорить с горами. *** Кейран приехал первым, тихо, незаметно, появившись у ворот замка так, словно возник из тени. Без лошади — пешком, с дорожной сумкой за плечами. Эйвен почувствовал его раньше, чем увидел, — связь дрогнула, зазвенела, как струна, которую коснулись пальцем, и тьма внутри потянулась навстречу. Он вышел к воротам. Они стояли друг напротив друга — тёмный и тёмный, — и их тьма встретилась, и переплелась, и мир стал правильным. — Здравствуй, — сказал Эйвен. Кейран кивнул. Его глаза — тёмные, спокойные, глубокие, как горное озеро — смотрели на замок, на горы, на витражные окна. И в них было то выражение, которое Эйвен видел крайне редко. Покой. — Пойдём, — сказал Эйвен. — Покажу твою комнату. Северная башня. Высоко. Тихо. Далеко от всех. Окно — на горы, на хребет, на бесконечность камня и неба. Кейран вошёл, осмотрелся, подошёл к окну. Стоял долго. Потом повернулся. — Идеально, — сказал он. Одно слово. Достаточно. Гарет приехал к обеду — верхом, на тяжёлом гнедом коне, широкоплечий, загорелый, с улыбкой, от которой светлело пасмурное небо. Он спешился, обнял Эйвена — так, что хрустнули рёбра, — и посмотрел на замок с тем выражением, с которым каменщик смотрит на хорошую кладку. — Красивый, — сказал он. — Крепкий. — Как ты, — сказал Эйвен. — Не льсти. Где кровать? Кровать из горского дуба понравилась ему так, что он сел на неё, покачался, встал, покачался ещё и сказал: — Я никуда не уеду. Финн приехал к вечеру — на маленькой серой лошадке, которая явно была не его, а арендованная, и которую Финн, очевидно, боялся чуть ли не больше, чем нежити. Он слез с седла так, словно спускался с горного хребта, и его ноги дрожали, и его огромные серые глаза были круглыми от пережитого. — Три дня, — сказал он. — Три дня верхом. Я никогда больше не сяду на лошадь. Никогда. — Ты и на эту не очень сел, — заметил Гарет. — Молчи. Мирена выбежала ему навстречу — рыжая, с цветами в волосах, потому что украшала залу к празднику, — и остановилась в трёх шагах, и они смотрели друг на друга, и оба покраснели, и Эйвен, стоявший в стороне, отвернулся, чтобы спрятать улыбку. Бригит обняла Финна — мягко, бережно, как обнимают хрупкие вещи, — и сказала: «Мой хороший. Пойдём, покажу, что выросло.» И увела его в оранжерею, и Финн шёл за ней, и его глаза горели, и его руки тянулись к каждому горшку. Трое. Из пяти. Ночь перед праздником. Эйвен сидел у камина в большом зале, и рядом — Кейран, и Гарет, и Финн, и они разговаривали, и смеялись, и было хорошо. Было — почти. Два пустых стула. Два голоса, которых не хватало. Эйвен коснулся браслета. Пульс. Горячий. Ровный. Далёкий. Где ты, Валерон? *** Эйвен проснулся от крика. Не тревожного — радостного. Мирена кричала во дворе, и её голос — звонкий, пронзительный, способный поднять мёртвого, — нёсся через окна, через стены, через три этажа камня: — Эйвен! Эйвен, вставай! Они едут! Оба! Он вскочил. Подбежал к окну. Распахнул ставни. Дорога — та, что вела из долины вверх, к замку, петляя между скал, — была не пуста. Двое. Верхом. Один — на белом коне, в белой мантии, с золотыми волосами, горящими в утреннем солнце как знамя. Второй — рядом, на каурой лошади, рыжий, в зелёном дорожном плаще, размахивающий руками так, словно рассказывал что-то невероятно важное и невероятно смешное. Альден и Рован. Вместе. Позже — позже, когда объятия были розданы, и рёбра хрустнули, и Хельга расплакалась, и Бранд кивнул — один раз, тяжело, — и Марет ощупала каждого пронзительным взглядом, и Бригит поставила чай, — позже, когда шестеро сидели в большом зале за дубовым столом, вместе, — Эйвен спросил: — Как? Альден усмехнулся. — Я получил твоё письмо на миссии. На границе. Оно догнало меня через трёх гонцов и одного сердитого голубя. Я прочитал его в палатке, ночью, при свечах, и Ренард, мой старший, спросил, почему я улыбаюсь как идиот. — И? — И я написал Кристиану, что мне нужен отпуск. Он ответил, что отпусков нет. Я написал, что беру его без разрешения. Он ответил, что это неподчинение. Я ответил, что готов понести наказание по возвращении. Он не ответил. Я счёл это согласием. — А Ренард? — Ренард сказал: «Езжай. Отряд не развалится за неделю. Если развалится — значит, ты плохо нас учил.» Потом добавил: «Привези мне горского мёда. Говорят, в горах лучший мёд.» Эйвен улыбнулся. Потом повернулся к Ровану. — А ты? Рован откинулся на стуле, сцепив руки за головой, с тем выражением невинного самодовольства, которое не менялось ни от времени, ни от расстояний, ни от тайных служб. — Я был в... не скажу где. Делал... не скажу что. Твоё письмо... не скажу, как дошло. Но оно дошло. И я подумал: пирог с вишней. Балкон. Два камина. Стены, покрашенные в цвет моих глаз. — Он перевёл взгляд на Мирену, которая покраснела до корней рыжих волос. — Ну как я мог не приехать? — А служба? — Служба, которую не называют, — Рован понизил голос до заговорщического шёпота, — имеет одно преимущество: никто не знает, где ты должен быть. Так что формально я сейчас... не здесь. Официально меня не существует. А неофициально — я хочу пирог. — Но как вы оказались вместе? — спросил Финн. Альден и Рован переглянулись. — На перевале, — сказал Альден. — Я ехал с юга. Он — с востока. Мы столкнулись на перевале. Буквально. Его лошадь испугалась моего коня, понесла, и он чуть не улетел в пропасть. — Я не чуть, — поправил Рован. — Я контролировал ситуацию. — Ты висел на одной руке над обрывом и кричал. — Я контролировал ситуацию криком. — Я стащил его обратно на дорогу, — продолжил Альден, — и он сказал: «О, Валерон. Какая встреча. Ты тоже к Тенвальду?» Как будто мы столкнулись на рыночной площади, а не на горном перевале в шести тысячах шагов над уровнем моря. — Семь тысячах, — поправил Рован. — Не имеет значения. — Имеет. Для драматического эффекта. Стол грохнул от смеха. Гарет — басом. Финн — тонким, заливистым, которого стеснялся и не мог остановить. Кейран — молча, но его плечи тряслись. Мирена — звонко, запрокинув голову. Даже Бранд, стоявший в дверях, позволил себе короткий, хриплый звук, который у него сходил за смех. Хельга внесла пирог — огромный, вишнёвый, тот самый, — и поставила перед Рованом, и Рован посмотрел на него, и на Хельгу, и его зелёные глаза — обычно смеющиеся, обычно прячущие всё за шуткой — блеснули. — Спасибо, — сказал он. Тихо. Просто. — За то, что помните. — Как же не помнить, — сказала Хельга. — Ты съел целый пирог и потом стонал всю ночь. Такое не забывается. Шестеро сидели за столом. Вместе. Эйвен смотрел на них — на каждого, по очереди, медленно, как запоминая, хотя запоминать не нужно было, потому что он помнил и так, и будет помнить всегда. Альден — рядом, плечом к плечу, как всегда. Загорелый, окрепший, с новым шрамом на тыльной стороне ладони, о котором ещё расскажет. Его золотые волосы были длиннее, его плечи — шире, и в его синих глазах — рядом с привычным огнём — появилось что-то новое. Тяжесть. Не грустная — взрослая. Тяжесть человека, за которым стоят двенадцать жизней. Гарет — напротив, широкий, спокойный, пахнущий землёй и деревом. Загорелый дочерна, с мозолями не от меча — от плуга и молотка. Поместье сделало его ещё основательнее, ещё надёжнее, ещё больше похожим на гору, которая стоит и будет стоять. Финн — рядом с Миреной, их плечи почти касались, и оба делали вид, что этого не замечают, и все делали вид, что верят. Финн изменился меньше других — тот же тихий голос, те же огромные глаза, те же руки с пятнами от трав. Но в нём появилась уверенность — негромкая, как всё в нём, но несомненная. Уверенность мастера, который знает себе цену. Рован — вытянувшись на стуле, с куском пирога в каждой руке, с зелёными глазами, которые бегали по комнате, всё замечая и всё запоминая. Рован не изменился. Или изменился так, что этого нельзя было увидеть, — под поверхностью, под шутками, под масками. Его движения стали чуть точнее. Его взгляд — чуть острее. Его молчание — в тех редких моментах, когда оно наступало, — чуть глубже. Кейран — у окна, конечно. С кружкой чёрного чая, без добавок. Молчаливый, как всегда. Но его молчание было другим — не замкнутым, а открытым. Он слушал, и его тёмные глаза были тёплыми, и его тьма — расслабленной, спокойной, как озеро без ветра. Шестеро. И ничего не изменилось. И всё изменилось. — Пять комнат, — сказал Рован, оглядывая зал. — Ты действительно приготовил пять комнат. — Я не просто так говорил, — ответил Эйвен. — Знаю, — сказал Рован. — Ты никогда не говоришь просто так. В этом твоя проблема, Тенвальд. Ты всегда говоришь серьёзно, и нам приходится соответствовать. — Вам не нужно соответствовать, — сказал Эйвен. — Вам нужно просто приезжать. — И мы приехали, — сказал Альден. — Все пятеро. Как ты и просил. — Я не просил. Я ждал. — Это одно и то же, — сказал Альден. — Когда ждёшь ты. Их глаза встретились. Чёрные и синие. Серебро и золото на запястьях мерцали в свете камина. — С праздником, — сказал Эйвен. — С праздником, — ответили пятеро. И замок Тенвальд — тёплый, старый, стоящий в горах, как стоял сотни лет, — наконец-то стал полным. Не камнем, не мебелью, не гобеленами. Людьми. Теми, для кого были приготовлены пять комнат, пять одеял, пять жизней, вплетённых в одну. За витражными окнами горели звёзды — те самые, что на плаще Госпожи, что на медальоне Эйвена, что в глазах шестерых юношей, для которых этот мир — по-прежнему — был полон обещаний. Праздник середины лета. Первый — из многих.