Глава 36. Тёплая вода

Альден проснулся от холода. Не от настоящего холода — ночь была тёплой, летней, и плащ Рована лежал на его плечах, и Эйвен был рядом. Но костёр догорел, и угли подёрнулись пеплом, и предрассветный ветер потянул с ледников, и на коже выступили мурашки. Он поднял голову — тяжело, медленно, как поднимают со дна реки камень. Мир был мутным. Шея болела — затекла. Во рту — сухость и призрак эля. Чужое плечо. Чёрная ткань. — Я уснул, — сказал он. Хрипло. Голос был чужим. — Уснул, — подтвердил Эйвен. Его голос был ровным, спокойным, ничуть не сонным. Он не спал. Всю ночь — не спал, сидел, держал, ждал. — Сколько? — Часа три. Может, четыре. — Ты... — Альден потёр лицо. Моргнул. Посмотрел на Эйвена. — Ты сидел. Всё это время. С моей головой на плече. — Да. — Тенвальд. — Да? — Ты мог меня разбудить. Или уложить. Или хотя бы сдвинуть. — Мог, — согласился Эйвен. — Ты впервые за восемь месяцев спал спокойно. Я не хотел это прерывать. Альден посмотрел на площадку — пустую, тёмную, с остывшими углями и разбросанными кружками. Все ушли. Даже Кейран. Тихо, как всегда, когда понял, что больше не нужен. — Ты невозможный человек, — сказал Альден. — Мне говорили. — И у тебя затекло плечо. — Это пройдёт. — И ты не спал. — Я привык. — К чему? — К тому, что мои друзья засыпают на мне. — Пауза. — Рован делал это регулярно. На третьем курсе — после каждого вечера в башне. У него талант. Альден хмыкнул. Потом — засмеялся. Тихо, сипло — смех человека, который только что проснулся и ещё не вернулся в мир полностью. — Пойдём, — сказал Эйвен. Встал. Протянул руку. — Куда? — В купальни. Купальни замка Тенвальд были легендой. Не в том смысле, в котором бывают легендами древние мечи и заклинания, — в том, в котором бывают легендами вещи простые и совершенные: горячий хлеб, чистая вода, тёплая постель. Купальни были — совершенством. И каждый, кто бывал в них хоть раз, помнил это до конца жизни. Горячие источники питали замок — вода поднималась из глубины, из самого сердца горы, горячая, насыщенная минералами, пахнущая землёй и камнем. Первые Тенвальды направили её в замок — через каменные трубы, через стены, через полы, — и она согревала всё: комнаты, коридоры, лестницы. Но главным чудом были купальни. Три бассейна, вырубленные в скальном основании замка. Нижний — горячий, почти кипяток, от которого поднимался пар и стены покрывались капельками влаги. Средний — тёплый, мягкий, как объятие. Верхний — прохладный, для тех, кому нужно прийти в себя. Стены — натуральный камень, отполированный водой за столетия, гладкий, тёплый на ощупь. Свечи — в нишах, мерцающие сквозь пар. И тишина — глубокая, подземная, такая, в которой слышно, как дышит гора. Эйвен привёл Альдена вниз — по лестнице, узкой и тёплой, с каменными ступенями, гладкими от воды. Пар обнял их на пороге — мягкий, влажный, пахнущий минералами и теплом. — Вот, — сказал Эйвен. Альден остановился. Он видел купальни впервые. Стоял в дверях — растрёпанный, помятый, с затёкшей шеей и остатками эля в крови — и смотрел. На воду, от которой поднимался пар. На камни, блестящие в свете свечей. На потолок, терявшийся в темноте. На тепло, которое шло отовсюду — снизу, с боков, изнутри, — и обволакивало, и входило под кожу, и доставало до костей. — Тенвальд, — сказал он медленно. — Ты жил с этим. Всё детство. И уехал. В академию. Где были деревянные ванны с привозной водой. — Было тяжело, — признал Эйвен. — Я тебе не верил. Когда ты рассказывал про горячие источники — я думал, ты преувеличиваешь. Чёрные маги всегда преувеличивают, когда говорят о тепле, потому что им вечно холодно. — Я не преувеличивал. — Нет, — сказал Альден. — Не преувеличивал. Он разделся и вошёл в средний бассейн — тёплый, тот, что как объятие. Вода приняла его — мягко, плотно, минеральная, тяжёлая, — и Альден опустился по плечи, и закрыл глаза, и издал звук, который был чем-то средним между стоном и молитвой. — Я никуда не уеду, — сказал он. — Я остаюсь здесь. Навсегда. Передай Кристиану, что его брат погиб. Утонул в горячем источнике. Причина смерти — счастье. Эйвен вошёл следом — медленно, осторожно. Для него горячие источники были не роскошью, а необходимостью: Марет прописала ежедневно, для сердца, для каналов, для вечного холода, который жил в его жилах. Вода обняла его — и лёд, привычный, постоянный, живущий под кожей, отступил. Руки согрелись. Грудь — расслабилась. Сердце — повреждённое, упрямое — застучало ровнее, мягче, как стучит часовой механизм, когда его наконец смазали. Они сидели в тёплой воде — друг напротив друга, в мерцающем свете свечей, в тишине подземелья. Пар поднимался и таял. Капли стучали по камню — тихо, ритмично, как самый медленный в мире метроном. — Спасибо, — сказал Альден. Негромко. Без обычной иронии, без брони, без дерзости. Просто — слово, от человека, который редко его произносит и поэтому оно весит больше. — За приглашение. За праздник. За эту воду. За ночь. За плечо. — Не за что. — За всё, — поправил Альден. Открыл глаза. Синие — в свете свечей — казались тёмными, глубокими, как горное озеро. — Тенвальд. Знаешь, что мне Ренард рассказал? После Кросшора. Ночью, у мельницы. Эйвен чуть наклонил голову. Не торопил. Ждал. — Он служил под началом моей матери. Элеонора Валерон — его первый командир. — Альден говорил медленно, ровно, подбирая слова, как камни для переправы через реку. — Она летела первой. Всегда. Не потому что ей нечего было терять — у неё были дети, и муж, и дом, и всё на свете. Но она — первой. Пар поднимался. Вода плескалась. — А отец был рядом, — продолжил Альден, и его голос стал тише, глуше, ушёл глубже. — Ренард рассказал. Эдвард Валерон — в том же отряде. Под её командованием. Лучший боевой маг своего поколения, но он шёл за ней, не она за ним. И не потому что она была сильнее, и не потому что так было положено. Потому что для него не было другого места в мире, кроме как рядом с ней. Плечом к плечу. Он замолчал. Вода качнулась — тихо. Пар обнимал их обоих. — Они погибли вместе, — сказал Альден. Голос — ровный, но тонкий, как натянутая нить. — Засада. Она полетела первой, как всегда. Он — за ней. Не по приказу. Потому что — рядом. Они закрыли отряд. Ренард нёс их обоих — её на левом плече, его на правом. И его рука лежала на её руке. Он успел. Тишина. Глубокая. Подземная. Такая, в которой слышно, как стучат два сердца — одно ровное, горячее, и одно — неровное, чуть сбивающееся, как всегда. — Я всю жизнь знал только имена, — сказал Альден. — Имена и портрет в гостиной. Кристиан не рассказывал. Не мог или не хотел — не знаю. А Ренард — рассказал. За одну ночь они стали живыми. Настоящими. Не именами — людьми. Эйвен молчал. Не потому что нечего было сказать. Потому что молчание — иногда — говорит больше. Потому что Альден не нуждался сейчас в словах; он нуждался в том, чтобы рядом был кто-то, кто понимает, что значит — расти без родителей, и однажды обнаружить, что они были не портретом, а людьми. — Ты похож, — сказал Эйвен. — У неё был он. Рядом. Плечом к плечу. А у тебя — есть я. И если твой браслет дрогнет, — его голос стал тем голосом, которым он говорил о вещах, не подлежащих обсуждению, — тем тихим, ровным, абсолютным, — я буду в пути раньше, чем ты закончишь падать. Через любые горы. Через любые расстояния. Тишина. Вода. Пар. Свечи. — Я знаю, — прошептал Альден. — Поэтому я ещё жив. Они молчали. Долго. В тёплой воде, в тёплой тишине. Потом Альден засмеялся: — У меня разумный вопрос. — Да? — Можно ли утонуть от расслабления? Потому что я, кажется, не чувствую ног. — Нельзя. Бригит добавляет в воду травы, которые не дают уснуть в бассейне. После того как Лейф однажды заснул и соскользнул с бортика. — Мудрая женщина. — Она знает Лейфа двадцать лет. Это делает мудрым кого угодно. Потом они поднялись наверх — медленно, разморённые, тёплые до самых костей, — и Эйвен привёл Альдена в его комнату. Не показал дорогу, не объяснил, как найти — привёл. Сам. Открыл дверь. — Вот, — сказал он. Альден вошёл. Комната была — как письмо. Как всё, что делал Эйвен, — тихое, точное, полное смысла. Окно — большое, на восток, как обещано. Сейчас — предрассветные сумерки, серое небо, силуэты гор. Но через час — через час солнце поднимется из-за хребта, и первый луч ударит в это окно, и комната зальётся золотом, и Альден проснётся от света — от его света, потому что Эйвен знал, что Альден просыпается от солнца, всегда, с первого курса. Кровать — широкая, из того же горского дуба, что и у Гарета, но легче, изящнее. На ней — одеяло. Золотое. Хельга сшила его из мягкой шерсти, выкрашенной в цвет, который был не просто золотым, а именно тем оттенком, каким горят крылья Альдена, — тёплым, глубоким, живым. И по краю одеяла — вышивка: маленькие солнца. Десятки крошечных солнц, сшитых терпеливыми руками женщины, которая считала Альдена семьёй задолго до того, как он об этом узнал. Камин — горящий, бездымный, дающий ровное тепло. Гобелен на стене — горы на закате. Полка с книгами — Эйвен отобрал те, которые, он знал, Альден любит: тактика, история, баллады о воинах. И — между ними, незаметная, будто случайная — тонкая книжка стихов о море, которую Альден однажды упомянул на втором курсе, мельком, в полусне, и о которой, наверное, забыл. Эйвен не забыл. На столе — кувшин с мятным чаем, накрытый полотенцем. Мята — свежая, из сада Бригит. И чашка, белая, тонкая, с синей каймой, потому что Альден любил красивые вещи и заслуживал красивых вещей. И — дверь. В стене, между окном и камином. Невысокая, дубовая, без замка. Дверь между их комнатами. Альден стоял посреди комнаты. Мокрый после купален, в полотенце, босой на тёплом каменном полу — тёплом, потому что горячие источники грели и здесь. Он стоял и смотрел. На одеяло. На солнца. На книгу стихов, которую упомянул однажды, пять лет назад, в полусне. — Ты помнишь, — сказал он. — Всё. Ты помнишь всё. — Да, — сказал Эйвен. Просто. Без объяснений, без оправданий. Потому что это не нуждалось в объяснениях. Это было тем, чем было: он помнил, потому что ему было важно. Альден подошёл к двери — той, без замка. Коснулся дерева. Провёл пальцами по гладкой поверхности. — Без стука, — сказал он. — Без стука. — А если я ворвусь в три часа ночи, потому что мне приснился кошмар? — Я поставлю чай. — А если я приду просто так, потому что не могу уснуть? — Я тоже не смогу. Тогда будем не спать вместе. Альден уронил руку. Развернулся. Посмотрел на Эйвена — долго, прямо, так, как смотрят, когда слова закончились, а молчание говорит больше. — Тенвальд, — сказал он. — Эйвен. — Имя — непривычное из его уст, он почти никогда не звал по имени, всегда «Тенвальд», всегда фамилия, всегда дистанция. — Это — лучшая комната, в которой я когда-либо жил. Включая мой собственный дом. Особенно — мой собственный дом. — Это и есть твой дом, — сказал Эйвен. — Я же говорил. Альден кивнул. Сел на кровать. Провёл ладонью по золотому одеялу — по солнцам, вышитым Хельгой, по мягкой шерсти, по теплу. — Ложись, — сказал Эйвен. — Солнце встанет через час. Тебя разбудит. — Обещаешь? — Обещаю. Альден лёг. Одеяло накрыло его — тёплое, тяжёлое, золотое. Он закрыл глаза. Открыл. — Эйвен. — Да? — Дверь. Оставь открытой. Эйвен не ответил. Просто — не закрыл дверь, проходя в свою комнату. Оставил её — распахнутой, чтобы тепло текло из комнаты в комнату, и свет, и тишина, и присутствие. Альден уснул за минуту. Провалился — глубоко, без снов, без стен, без доспехов. В чужом замке, в чужих горах, в комнате, которая была его, — уснул так, как не засыпал восемь месяцев: безоговорочно, полностью, как засыпают дети. За стеной — через открытую дверь — Эйвен лежал в своей кровати и слушал его дыхание. Ровное. Глубокое. Живое. Золотой браслет на запястье грел. Через час солнце поднялось из-за хребта и ударило в восточное окно Альдена — золотое, яркое, точное, как обещание. Луч лёг на золотое одеяло, на золотые волосы, на спящее лицо, — и комната стала ковчегом из света. *** Они стояли у ворот замка — двое, как восемь месяцев назад, как, казалось, всегда. Белый конь ждал, осёдланный, нетерпеливо переступая. Сумка — собранная Хельгой, набитая пирогами, зельями, мёдом для Ренарда — притороченная к седлу. Утро было ясным, горным, с тем хрустальным воздухом, от которого видно на много миль. Рован уехал час назад, оставив записку: «Спасибо за балкон. Стены правильного цвета. Вишнёвый пирог — шедевр. Буду. Р. P.S. Так и не скажу фамилию.» Гарет, Финн и Кейран оставались ещё на день — Гарет хотел помочь Торвину с крышей амбара, Финн не мог оторваться от оранжереи Бригит, Кейран не хотел уходить от гор. Но Альден — Альден должен был ехать. — Неделя, — сказал он. — Я взял неделю. Прошло — три дня. Если задержусь дольше — Кристиан пришлёт за мной гвардию. — Пусть присылает, — сказал Эйвен. — Хельга накормит и гвардию. — Не сомневаюсь. — Альден улыбнулся. Потом улыбка сошла, и осталось лицо — открытое, молодое, уязвимое. Такое, каким оно было ночью, у костра, перед сном. — Тяжело. — Знаю. — Каждый раз — тяжелее. Приезжать — легко. Уезжать... Он не закончил. Посмотрел на горы — на хребет, на ледники, на небо над ними, синее и бесконечное. — Горы никуда не денутся, — сказал Эйвен. — И замок. И комната. И дверь. — И ты. — И я. Альден шагнул вперёд. Обнял — крепко, коротко, яростно. Не как у ворот академии, не как прощание навсегда — как обещание скорой встречи, как «я вернусь». — Береги себя, — хрипло. — Сумасшедший чёрный маг. Пей зелья. Слушайся Марет. Четыре часа магии, не больше. Не перенапрягайся. Ешь нормально. Слышишь? — Слышу, — сказал Эйвен. — Это ты — береги себя. Командир отряда. Летящий первым. Сын своей матери. Сын своего отца. Альден отстранился. Его глаза были сухими — он не позволял себе, не здесь, не сейчас, не при свете дня. Но браслет на его запястье мерцал — серебристый, звёздный, — и Альден прижал к нему ладонь. — До встречи, Тенвальд. — До встречи, Валерон. Альден сел в седло. Тронул коня. Белый жеребец двинулся — медленно, тяжело, не желая уходить. Или это всадник не желал. У поворота дороги — там, где скалы закрывали замок, — Альден обернулся. Один раз. Поднял руку — ту, с браслетом. Эйвен поднял свою. Золото блеснуло в утреннем свете. Потом поворот, и скала, и Альдена не стало. Только стук копыт — всё тише, тише, тише. И тишина. Эйвен стоял у ворот. Рука — опущена. Браслет — грел. Пульс — далёкий, горячий, ровный, удаляющийся, но — не исчезающий. Никогда не исчезающий. За его спиной — замок. Тёплый. Живой. С фонтаном, который плещет. С тётушками, которые варят зелья. С Хельгой, которая уже гремит на кухне. С комнатой, в которой золотое одеяло ещё хранит тепло. С дверью — открытой. Ждущей. Эйвен развернулся и пошёл в замок. Ступени были тёплыми под ногами. Впереди — день. Дела. Границы. Люди. Жизнь. И где-то далеко, за поворотом горной дороги, Альден Валерон ехал на белом коне, и серебристый браслет на его запястье пульсировал — тихо, ровно, как биение далёкого сердца. Повреждённого. Упрямого. Живого. Ждущего.