«Сон... Просто сон»

Я открыл глаза и резко сел на кровати, будто пружина вытолкнула меня из кошмара. Сердце колотилось где-то в горле, тяжёлыми, неровными ударами отдавая в виски. Руки дрожали, пальцы судорожно вцепились в край одеяла, а по спине, между лопаток, прокатилась ледяная волна пота, заставляя кожу покрыться мурашками. Я судорожно огляделся по сторонам, всё ещё не веря, что выбрался оттуда. Моя комната — вот книжная полка, заставленная старыми детективами, вот письменный стол с настольной лампой, зелёный абажур которой потрескался от времени. Мои вещи — джинсы небрежно брошены на спинку стула. За окном, сквозь лёгкий морозный узор на стекле, пробивалось солнце, рассыпая по комнате золотистые пыльные лучи. На тумбочке — очки, рядом — телефон с фотографией осеннего парка, усыпанного жёлтыми листьями. — Господи... — выдохнул я, и этот выдох вышел сиплым, с хрипотцой. Я откинулся обратно на подушку, которая показалась мне невероятно мягкой и чистой, пахнущей домом и спокойствием. Дрожащей рукой нащупал своё лицо — никаких синяков. Провёл пальцами по губам — разбитая губа цела. Откинул одеяло и поднёс руки к глазам — чистые, без единой царапины, без чёрной въевшейся грязи. Сон. Это был просто сон. Я закрыл глаза и попытался успокоить дыхание, сделать его глубже и ровнее. Но перед внутренним взором всё ещё стоял лес — сырой, промозглый, с капающей с чёрных ветвей водой. Чёрный гараж, покосившийся, словно вросший в землю. Мясорубка... эта жуткая, неестественная конструкция. И Катя. Катя, которую перемалывает в кровавую кашу... Это было так реально. Я до сих пор чувствовал запах ржавчины и сырости, въевшийся в ноздри. До сих пор слышал этот страшный, механический звук — хрр-хрр-хрр, который, казалось, скрёбся где-то в глубине сознания. Но это был сон. Всего лишь сон. Я повернул голову к окну. Солнце только поднималось из-за крыш соседних пятиэтажек, но его лучи уже пробивались сквозь лёгкую занавеску, рисуя на полу длинные, размытые тени. В комнате было свежо, батарея грела еле-еле. На часах — 6:23. Я замер. То же время. Точно такое же, как во сне. Когда я проснулся в первый раз. Или во сне проснулся? Сердце снова пропустило удар, а затем забилось быстрее. Я сел на кровати и снова огляделся, теперь уже пристальнее, выискивая любую нестыковку. Всё на своих местах. На стуле висит школьная форма, выглаженная мамой, на полу у двери валяется рюкзак, из которого торчит угол учебника алгебры, на столе — недопитый стакан воды, на донышке которого осел лёгкий белый налёт. Всё обычно. Всё как всегда. Я встал, и холодный линолеум обжёг босые ступни. Эта боль от холода была такой реальной, такой осязаемой, что окончательно развеяла остатки сна. Я подошёл к окну и отдёрнул занавеску. На улице была зима. Настоящая, снежная зима. Никакого дождя. Никакой октябрьской грязи и слякоти. Обычный декабрьский день, морозный и солнечный. — Антон! — донёсся из кухни голос мамы, приглушённый расстоянием, но родной и живой. — Вставай, завтрак готов! Я вздрогнул, будто меня окликнули в пустоте. Голос мамы звучал обычно, без той тревоги и скорби, что были во сне, когда она, постаревшая на десять лет, стояла на поминках. Значит, это действительно был сон. Просто сон. Самый страшный сон в моей жизни. Я оделся, с непривычки щурясь без очков, нацепил их на нос, и мир снова обрёл чёткость. Вышел в коридор. Из кухни доносился аппетитный запах блинов и топлёного масла. Мама стояла у плиты, в своём старом халате, и ловко переворачивала на сковородке румяные кружевные блины. — Доброе утро, соня, — улыбнулась она, поправляя выбившуюся прядь волос. — Выспался? — Угу, — промычал я, вглядываясь в её лицо. Оно было спокойным, без тени усталости или горя. Она улыбалась, напевала что-то себе под нос из старых песен. Никаких следов вчерашних переживаний. — Оля ещё спит? — спросил я, садясь за стол. Деревянная столешница была прохладной, а в центре уже стояла стопка блинов, тарелка с вареньем и маслёнка с янтарным кусочком масла. — Спит, — мама поставила передо мной тарелку с тремя блинами. — Пусть поспит, она сегодня поздно легла, уроки делала. Ешь давай. Я взял вилку, но есть не хотелось. Во рту было сухо, а перед глазами всё ещё стояла та страшная картинка. Катя. Её расширенные от ужаса глаза. Её русая коса, испачканная грязью. Я опустил глаза в тарелку. Золотистые блины казались сейчас чем-то неестественным, слишком ярким и мирным после мрака моего сна. — Антон, что с тобой? Ты сегодня какой-то бледный. — Мама подошла и коснулась ладонью моего лба. — Температуры нет... С чего бы? — Сон приснился, — тихо сказал я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Страшный сон. Очень страшный. Мама вздохнула, погладила меня по голове, её рука была тёплой и сухой. — Всякое снится, Антош. Ты не бери в голову. Мозг так отдыхает, перерабатывает информацию. Сон — он и есть сон. Вода, с которой стекает. Поешь лучше и иди в школу, отвлечёшься. Я кивнул и заставил себя съесть пару блинов, обильно полив их вареньем, чтобы перебить безвкусицу. Вкуса я почти не чувствовал — только сладость варенья и странную пустоту внутри. Пустоту, которую заполняло лишь одно желание — увидеть Катю. Живую. Целую. Настоящую. Убедиться, что она есть. Когда я вышел из дома, морозный воздух обжёг лёгкие, заставив меня сделать глубокий вдох. Снег поскрипывал под ногами с тем особенным, «зимним» звуком, который я так люблю. Солнце уже поднялось выше и слепило глаза, заставляя щуриться даже сквозь очки. Я шёл по той самой тропинке, протоптанной в снегу между сугробами, что и во сне, и сам не заметил, как остановился. На том самом месте, где во сне, в холодной октябрьской мгле, я встретил Катю, идущую мне навстречу. Сейчас здесь было пусто, только воробьи копошились в пожухлой траве, торчащей из-под снега у обочины. Я посмотрел на часы. 7:30. Скоро она должна пройти здесь. Если она вообще существует. Если она мне не приснилась. Я стоял и ждал, вглядываясь вдаль, туда, где из-за поворота должны были появиться первые школьники. Минута, две, пять. Прохожие обходили меня — женщина с сумкой, мужчина с собакой, пожилая пара. Кто-то удивлённо оглядывался, но мне было всё равно. Я должен был её увидеть. Должен был убедиться. И вдруг я увидел её. Она шла со стороны жилого массива, такая же, как во сне — длинная русая коса перекинута через плечо, на голове вязаная шапочка с помпоном, из-под которой выбиваются лёгкие пряди. Улыбчивое лицо, раскрасневшееся от мороза, школьная форма под расстёгнутым пуховиком. Живая. Настоящая. Целая. У меня подкосились ноги. Я чуть не сел прямо в сугроб от нахлынувшего облегчения. Волна тепла разлилась по груди. Она жива. Она идёт в школу. Никакого чёрного гаража. Никакой мясорубки. Катя заметила меня издалека, удивлённо подняла брови и, ускорив шаг, подошла. Её лицо осветилось приветливой улыбкой. — Антон? Ты чего стоишь? Замёрзнешь ведь тут! — Голос её звучал звонко, чуть хрипловато от морозного воздуха. Я смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова. Просто стоял и смотрел, как дурак. На её живые зелёные глаза, на веснушки, на то, как пар от дыхания тает в воздухе. — Эй, — она подошла ближе и заглянула мне в лицо, нахмурившись. В её взгляде появилось беспокойство. — Ты чего? Случилось что-то? Ты сам не свой. — Нет, — наконец выдавил я, и голос мой прозвучал хрипло. Я сглотнул. — Всё хорошо. Просто... просто увидел тебя и обрадовался. Правда обрадовался. Катя удивлённо подняла брови, но улыбнулась ещё шире, и от этой улыбки у меня словно камень с души свалился. — Странный ты сегодня, Антон. Ну пойдём в школу, а то опоздаем, и Лилия Павловна нам обоим влепит. Мы пошли вместе. Я шёл и украдкой смотрел на неё — живую, тёплую, настоящую. Снег поскрипывал под нашими ногами в унисон. Она что-то рассказывала про домашку по литературе — про то, что Лилия Павловна задала выучить большое стихотворение, а она вчера засиделась допоздна за книгой и теперь не выспалась и боится, что забудет текст у доски. Мы подошли к школе. Она была точно такой же, как во сне — серая, трёхэтажная сталинская постройка с колоннами у входа и высокой школьной лестницей. Но сейчас она не казалась мне зловещей. Сейчас здесь было обычное утро обычного школьного дня: у входа курили старшеклассники, прячась за колоннами, мельтешила мелюзга из младших классов, звонко хлопали двери. В школе было шумно и людно. Гул голосов отражался от высоких потолков, пахло хлоркой от влажной уборки и школьными пирожками из столовой. Я прошёл в раздевалку, снял куртку, повесил на крючок и вдруг, пробираясь к выходу в рекреацию, заметил у стенда с расписанием знакомую фигуру. Те трое. Пятифанов, Будаев и Бабурин. Они стояли, облокотившись на подоконник, и о чём-то перешёптывались, изредка похлопывая друг друга по плечам. У меня внутри всё похолодело, хотя в раздевалке было душно. Я вспомнил сон — как они напали на меня в подворотне, как смеялись над моим отчаянием по поводу пропажи Кати. Как их лица кривились в злых усмешках. Но сейчас они просто стояли и болтали о чём-то своём, пихались, гоготали. Пятифанов, заметив мой взгляд, равнодушно скользнул по мне глазами и отвернулся. Обычные хулиганы, которых стоит опасаться в тёмном переулке, но не убийцы из ночного кошмара. Я выдохнул и прошёл мимо них к расписанию, стараясь не смотреть в их сторону. На стенде не было никакой листовки о пропаже. Только официальные объявления: про набор в шахматный кружок, про родительское собрание, про олимпиаду по биологии, про генеральную уборку территории. Всё обычно. Всё нормально. День тянулся медленно, вязко, как патока. На уроках я почти ничего не слушал — голос учителей превращался в однообразный гул. Перед глазами стояла Катя, а в голове крутился один и тот же вопрос: что это было? Просто игра подсознания? Предупреждение? Может, мне надо что-то сделать, чтобы этот сон не стал реальностью? На большой перемене я нашёл Катю в столовой. Здесь было шумно, пахло котлетами и горячим чаем, лязгали подносы, очередь у раздачи извивалась змеёй. Катя сидела за столиком у окна с подружками — Светой и Леной — и ела пирожок с повидлом, аккуратно откусывая маленькие кусочки. Я подошёл, чувствуя себя ужасно неловко под взглядами её подруг. — Привет, Антон, — улыбнулась Катя, заметив меня. — Садись с нами, если хочешь. Я сел напротив, на самый краешек стула. Подружки захихикали и переглянулись с каким-то своим, понятным только им значением. Мне стало жарко, но я заставил себя не обращать на них внимания. — Кать, — начал я осторожно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Можно тебя спросить? — Ну спроси, — она откусила ещё кусочек пирожка, и на губе у неё осталась капелька повидла. — Ты сегодня после школы сразу домой пойдёшь? Она удивлённо посмотрела на меня, подняв брови. — Наверное, да. А что? — В её голосе послышалось лёгкое недоумение. — Я просто... — я замялся, подбирая слова под хихиканье её подруг. Сказать правду? Что мне приснился кошмар, где её похитили и убили в чёрном гараже? Она решит, что я ненормальный, и будет права. — Я просто подумал, может, проводить тебя? Поздно уже темнеет, мало ли... Там район у вас не самый тихий. — Я закончил фразу и почувствовал, как покраснел. Катя улыбнулась, светло и открыто, и от этой улыбки у меня потеплело на душе, а хихиканье подруг показалось неважным. — Ты такой заботливый, Антон. — Она вытерла губу салфеткой. — Ну давай, проводи. Мне с тобой по пути. Подружки снова захихикали, зашушукались, но я уже не обращал на них внимания. Главное — она согласилась. Кусочек тревоги, сжимавший сердце с утра, немного отпустил. После уроков мы встретились у раздевалки. Поток учеников вытекал из школы, создавая весёлую суматоху. Катя уже оделась в свой пуховик и стояла у окна, перебирая что-то в телефоне, накручивая на палец прядь волос, выбившуюся из-под шапки. Увидев меня, она убрала телефон в карман и улыбнулась. — Готов? — спросила она. — Ага. Мы вышли на улицу, и вечер встретил нас морозной тишиной. Солнце уже садилось, окрашивая снег в розовато-оранжевые тона. С неба падали редкие, но крупные, пушистые хлопья снега, которые медленно кружились в воздухе, прежде чем лечь на землю. Воздух был кристально чистым и холодным, пощипывал щёки. Мы шли по той самой тропинке, и я чувствовал себя почти счастливым. Рядом со мной шла живая, настоящая Катя, и с ней всё было хорошо. Её рука в варежке иногда касалась моей. — А ты чего такой задумчивый сегодня? — спросила она, глядя, как снежинка тает у неё на рукаве. — Всё уроки какие-то покоя не дают? — Да нет, — я покачал головой. — Просто сон дурацкий приснился. Очень реалистичный. — Страшный? — Очень, — коротко ответил я, не вдаваясь в детали. Катя помолчала, глядя на заснеженные ветки деревьев. Потом сказала: — Мне тоже иногда страшные сны снятся. Просыпаешься, а сердце колотится, и боишься снова засыпать. Знаешь, что помогает? Думать о чём-то хорошем перед сном. О чём-то приятном. — О чём, например? — спросил я, заворожённо глядя на то, как снег падает на её ресницы. — Ну... — она задумалась, смешно наморщив лоб. — О том, что завтра будет вкусный завтрак. Или о том, что в субботу можно выспаться и никуда не идти. Или о том, что с тобой рядом есть люди, которым ты небезразличен, — она покосилась на меня и снова улыбнулась. Она посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то такое тёплое, доверительное, что у меня сердце пропустило удар. Я остановился. — Кать, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Можно я буду тебя провожать? Не только сегодня, а вообще? Ну, чтобы темноты не боялась и всё такое. Просто, чтобы быть рядом. Она тоже остановилась, и несколько снежинок упали на её шапку. Она улыбнулась — светло, открыто, так, как умела только она, и в её глазах заплясали весёлые искорки. — Конечно можно. Мне будет приятно. И не так скучно идти одной. Мы дошли до её дома — обычной пятиэтажки из серого силикатного кирпича, каких много в спальных районах. Возле подъезда горел тусклый фонарь, освещая заснеженные кусты сирени. Она остановилась и повернулась ко мне. — Спасибо, Антон. Ты хороший. — Это тебе спасибо, — сказал я. — За то, что согласилась. И вообще... за то, что ты есть. — Увидимся завтра? — спросила она, чуть склонив голову набок. — Обязательно. Я смотрел, как она заходит в подъезд, как хлопает тяжёлая дверь, как через минуту загорается свет в окне на третьем этаже, как чья-то тень мелькает за тюлевой занавеской. И чувствовал, как тяжесть, что давила на меня весь день, наконец-то спадает, уходит, тает, как снежинка на ладони. Я пошёл домой. На душе было легко и спокойно, впервые за этот бесконечный день. Снег всё падал, укрывая землю белым пушистым одеялом, приглушая звуки города. Город за окнами домов зажигал огни — жёлтые квадраты окон в вечерних сумерках. Где-то вдалеке лаяли собаки, где-то играла негромкая музыка. Обычный зимний вечер. Но для меня — самый лучший зимний вечер в моей жизни. Дома меня ждала мама с ужином — на плите дымилась тарелка горячего супа. Оля смотрела телевизор в своей комнате, оттуда доносились звуки какого-то мультфильма. Всё было обычно. Всё было хорошо. Я лёг спать пораньше, усталый, но с лёгкостью в теле. Погасил свет, и комната погрузилась в синеватый полумрак от уличного фонаря. Закрыл глаза и вспомнил Катину улыбку. Её слова: «Думать о чём-то хорошем перед сном». Я думал о ней. О том, как мы шли по снегу. О том, как она согласилась, чтобы я провожал её. О том, какой тёплой была её рука в варежке рядом с моей. И засыпая, я дал себе обещание: я буду её беречь. Каждый день. Каждую минуту. Никто и никогда не сделает ей больно. Я сделаю для этого всё, что в моих силах. Следующие две недели пролетели как один счастливый, наполненный светом день. Мы с Катей виделись почти каждый день — в школе, на переменах, на уроках. Я провожал её домой по вечереющим улицам, когда фонари уже зажигались, разливая вокруг тёплый свет, а снег хрустел под ногами. Иногда, когда Лилии Павловны не было дома, Катя приглашала меня на чай. Мы сидели на её кухне, пили чай с печеньем «Юбилейное», которое она выкладывала на тарелку узором, и говорили обо всём на свете — о музыке (она любила Цоя, а я — КиШ), о фильмах (она обожала старые советские комедии), о книгах (я пытался всучить ей Стругацких, она мне — стихи Ахматовой), о школе, об учителях. Я узнал, что она любит готовить, особенно пирожки с клубничным вареньем, и что у них на кухне всегда есть банка с этим вареньем, закатанная ещё бабушкой. Узнал, что она панически боится больших собак, но обожает кошек и подкармливает бездомных у школы. Узнал, что она никогда не была на море, только на речке летом, но очень мечтает поехать куда-нибудь на юг, где тепло и пахнет солью. Мы становились ближе с каждым днём. Её смех, её привычка накручивать косу на палец, когда она задумывается, её манера читать стихи вслух, чуть нараспев — всё это становилось для меня самым дорогим. И однажды, когда мы шли по знакомой заснеженной тропинке, в тот самый момент, когда сумерки сгустились и зажглись первые звёзды, я взял её за руку. Её пальцы в моей руке были тонкими и холодными даже сквозь варежку. Она не отдёрнула. Только улыбнулась и чуть крепче сжала мои пальцы в ответ. — Антон, — тихо сказала она, глядя на уходящую вдаль тропинку. — А ты веришь в судьбу? — Не знаю, — честно ответил я, чувствуя тепло её руки. — Наверное, нет. А ты? — Думаю, да, — она посмотрела на меня, и в её глазах отразился свет фонаря. — Потому что если бы не судьба, мы бы никогда не встретились. В одной школе учимся, а могли бы и не заметить друг друга. Я остановился и повернулся к ней. Мы стояли посреди тропинки, и снег тихо падал на нас. Он падал на её ресницы, на её русу косу, запушённую снегом, на её щёки, раскрасневшиеся от мороза и смущения. Она была такой красивой в этом полумраке, таком живой и настоящей, что у меня перехватило дыхание. — Кать, — сказал я, и мой голос дрогнул. — Я... я очень рад, что мы встретились. Ты даже не представляешь, насколько. — Представляю, — улыбнулась она чуть смущённо. — Потому что я тоже очень рада. Мы стояли посреди заснеженной тропинки, держась за руки, и вокруг нас падал снег. Тихий, спокойный, бесконечный, красивый снег. И время, казалось, остановилось. — Пойдём, — сказала она наконец, чуть потянув меня за руку. — А то замёрзнем, и завтра будем чихать в классе. Мы пошли дальше. Я провожал её, как делал это каждый день. И думал о том, что, наверное, тот страшный сон был мне послан для того, чтобы я понял, как сильно могу потерять. Чтобы я очнулся от своей обычной задумчивости и научился ценить то, что имею, здесь и сейчас. Я не знал, будет ли у нас с Катей будущее. Но знал точно — я сделаю всё, чтобы она была счастлива. Чтобы с ней никогда не случилось ничего плохого. Чтобы тот кошмар навсегда остался просто сном. Мы дошли до её дома. Она, как обычно, остановилась у подъезда под тусклым фонарём. — Завтра увидимся? — спросила она, поправляя сползающую с плеча лямку рюкзака. — Конечно, — кивнул я. — Тогда до завтра, Антон. — До завтра, Катя. Я смотрел, как она заходит в подъезд, и вдруг она обернулась в дверях. — Антон! — Что? — Спасибо тебе. За всё. Она улыбнулась на прощание и скрылась за тяжёлой дверью. Я постоял ещё немного, глядя на её окно на третьем этаже. Там зажегся свет, мелькнул знакомый силуэт. Потом развернулся и пошёл домой. Снег всё падал. Тихий, спокойный, бесконечный, красивый снег. И на душе у меня было так же тихо и спокойно. Дома я поужинал остатками маминого супа, сделал уроки, которые давались мне теперь удивительно легко, и лёг спать. Перед сном я думал о Кате — как она улыбалась, как сжимала мою руку, как говорила про судьбу, глядя на заснеженные кусты. И засыпая, я улыбался. Ночью мне снова приснился сон. Но теперь это был не кошмар. Мне снилась Катя. Мы шли с ней по бескрайнему заснеженному полю под ярким, но не слепящим солнцем. Держались за руки, и вокруг нас, в полной тишине, падал снег. Тихий, спокойный, бесконечный, красивый снег. И мы смеялись. Просто смеялись — потому что нам было хорошо вместе. Потому что мы были живы. Потому что мы были рядом. И этот снег был самым тёплым на свете. Я проснулся утром с улыбкой на лице, ещё чувствуя тепло её руки в своей. На часах было 6:30. Солнце только начинало подниматься, золотя горизонт. За окном, как и вчера, лежал снег. Всё было обычно. Всё было хорошо. И впереди был целый день, чтобы снова увидеть её.