Глава 1. Берег разбитых кораблей

Первым было солёное. Солёное на губах, солёное на языке, солёное в горле — и Гермиона закашлялась, выплёвывая морскую воду, прежде чем успела осознать, что жива. Тело перевернулось на бок само, повинуясь инстинкту, и она кашляла, давилась и хрипела, пока вода не перестала литься из лёгких. Потом некоторое время просто лежала, вжимаясь щекой в мокрый песок, и пыталась вспомнить, как дышать. Дышать оказалось больно. Вдох. Рёбра отозвались тупой, расплывчатой болью — не сломаны, но сильно ушиблены. Выдох. Горло горело, будто она проглотила наждачную бумагу. Ещё вдох. Пальцы — она всё ещё чувствовала пальцы — дрогнули и зарылись в песок. Жива. Гермиона открыла глаза. Небо было неправильным. Она не сразу поняла, что именно не так, потому что на первый взгляд оно казалось обыкновенным рассветным небом — бледно-розовым у горизонта, переходящим в серо-голубое. Но звёзды, ещё не погасшие у зенита, складывались в незнакомые рисунки. За шесть лет астрономии в Хогвартсе она выучила каждое созвездие Северного полушария — и ни одного из них здесь не было. Это наблюдение она зафиксировала отстранённо, как факт, который пока не нужно осмысливать. Позже. Сейчас — подняться. Она села, и мир качнулся. Не от головокружения — берег действительно был усеян обломками, и кое-что из этих обломков двигалось. Волны лениво перекатывали покорёженные куски… чего-то. Не дерева. Материал был органическим, тёмно-лиловым, с жилками, похожими на вены, и от него исходил слабый, угасающий пульс — словно что-то огромное недавно умерло и ещё не остыло. Корабль. Это был корабль. Осознание пришло вместе с первой волной воспоминаний, и Гермиону немедленно вырвало. Это не были воспоминания в привычном смысле. Не мысли, не образы, которые можно перелистать, как страницы книги. Это были отпечатки — впечатанные в нервную систему, в мышцы, в кости. Тело помнило то, что разум отказывался принимать. Темнота. Гладкие стены — тёплые, влажные, живые. Пол под ногами пульсирует, как мембрана. Она идёт — нет, её ведут, и что-то сжимает запястья, но это не верёвки, не цепи — это щупальца, четыре склизких жгута, каждый с присосками, каждый с собственной волей. Она кричит. Или думает, что кричит, но голос не работает. Что-то внутри черепа — давление, не боль, а именно давление — запрещает голосовым связкам вибрировать. Кто-то чужой перебирает её мысли, как она перебирала бы каталожные карточки в библиотеке, — быстро, равнодушно, оценивающе. «Интересный мозг», — говорит давление. Не словами. Ощущением. Гермиону вырвало снова, уже почти всухую. Она стояла на четвереньках, и слёзы капали в песок, смешиваясь с морской водой, и всё тело сотрясала крупная, животная дрожь. Не думать. Не вспоминать. Не… Но тело помнило. Стол. Или не стол — что-то, на чём её положили, и оно обхватило контуры тела, приняло форму, как литейная форма для отливки. Она обездвижена. Над ней — лицо, которое не является лицом. Серая кожа, гладкая, как мокрый камень. Там, где должен быть рот, — пучок щупалец, четыре, шевелящихся как пальцы, перебирающих воздух. Глаза. Белые, без зрачков. Абсолютно, невыносимо разумные. Существо наклоняется. Щупальца раскрываются, как лепестки чудовищного цветка, и в центре — отверстие, круглое, зубчатое. Из него ползёт что-то маленькое. Личинка. Она видит её — крошечную, полупрозрачную, с множеством ножек — и понимает, что сейчас произойдёт, и разум наконец находит крик, но крик разбивается о телепатическую стену, как волна о скалу. Личинку подносят к её левому глазу. Она чувствует… — НЕТ! Гермиона вскочила на ноги. Её шатнуло, она упала, ободрав колени, поднялась снова и отступала — от обломков, от моря, от воспоминаний — пока не упёрлась спиной в валун. Руки тряслись. Она прижала ладони к лицу — и замерла. Левый глаз. Медленно, очень медленно, она ощупала область вокруг глазницы. Кожа была цела. Никакого шрама, никакого отверстия, никакого— Она проморгалась. Левый глаз видел. Правый видел. Оба одинаково, оба нормально. Но воспоминание было реальным. Она знала, что оно было реальным. Гермиона прижала кулак ко рту и заставила себя думать. Факты. Цепляйся за факты. Ты — Гермиона Джин Грейнджер. Тебе восемнадцать лет. Ты волшебница. Последнее, что ты помнишь до… до этого — конец седьмого курса, восстановление Хогвартса после битвы, сдача ЖАБА. Потом — провал. Потом — корабль. Потом — здесь. Она посмотрела на свои руки. На ней была одежда — не её одежда. Грубая холщовая рубаха без рукавов, такие же штаны. Одежда пленника. Палочки не было — она обшарила себя дважды, трижды, с нарастающей паникой, и подтвердила: палочки нет. Зато на левом запястье были следы — четыре овальных отметины, как от присосок, уже побуревшие. Щупальца. Желудок снова сжался, но блевать было уже нечем. Гермиона закрыла глаза и прижалась затылком к валуну. Камень был прохладным и настоящим. Она сосредоточилась на этом ощущении. Ты учёный. Ты исследователь. Ты Гермиона Грейнджер, и ты выжила в войне с Волдемортом. Наблюдай. Анализируй. Действуй. Она открыла глаза и заставила себя посмотреть на берег. Корабль был огромен. Вернее, был огромен — сейчас от него остались разбросанные по берегу фрагменты, самый большой размером с двухэтажный дом. Он напоминал головоногого моллюска — у центральной части угадывались очертания, похожие на мантию кальмара, а длинные, изломанные отростки могли быть щупальцами. Корабль-кальмар. Корабль-существо. Биомеханика, вросшая в камень и металл, или наоборот. Ничего подобного она не встречала ни в одной книге по маггловской науке и ни в одном магическом справочнике. Между обломками лежали тела. Гермиона заставила себя подойти ближе. Первое тело принадлежало одному из них — серокожему, высокому, с щупальцами вместо нижней части лица. Оно лежало ничком, и щупальца были раскинуты на песке, как морская звезда. Мертвее мёртвого. На нём была мантия из странной ткани — переливчатой, как масляная плёнка на воде. Иллитид. Слово всплыло из ниоткуда — не из памяти, а откуда-то глубже. Из того давления внутри черепа, которое перебирало её мысли. Оно оставило отпечаток, пока рылось в ней, — и она подхватила отпечатки в ответ. Иллитид. Пожиратель разумов. Illithid. Mind Flayer. От последнего словосочетания — на языке, которого она не знала, но почему-то понимала — по спине прошёл ледяной холод. Второе тело было другим. Тифлинг — рога, хвост, красноватая кожа. Это слово тоже пришло из чужого знания, непрошено впечатанного в её разум. Тифлинг был мёртв, глаза открыты, на виске — маленькая ранка, из которой запеклось что-то, не похожее на кровь. Третье тело зашевелилось. Гермиона отпрыгнула назад, рука машинально дёрнулась к бедру — за палочкой, которой там не было, — и она выругалась сквозь зубы (Рон бы удивился). Тело — ещё один пленник, судя по одежде — перевернулось на спину и застонало. Эльф. Высокий, тонкокостный, с заострёнными ушами и длинными серебристыми волосами, слипшимися от морской воды. На его виске была такая же ранка, как у мёртвого тифлинга, но этот дышал. Гермиона сглотнула. Посмотрела на свои пустые руки. Потом на эльфа. Потом на мёртвого иллитида. У нас обоих в голове личинки. Мысль была такой чудовищной и такой очевидной, что на секунду всё стало очень тихим. Личинка. В голове. В её голове. Гермиона медленно подняла руку и коснулась виска. Под пальцами была маленькая, едва заметная выпуклость. Не болезненная. Тёплая. Живая. Внутри неё, прямо сейчас, за её левым глазом, или в лобной доле, или где-то ещё — что-то жило. Что-то чужое. Что-то, что собиралось сожрать её мозг и превратить её в одного из них. Гермиона Грейнджер, которая никогда не сдавала экзамен ниже чем на «Превосходно», которая помогла победить Волдеморта, которая верила в знание как в высшую силу, — эта Гермиона села на мокрый песок рядом с обломками мёртвого инопланетного корабля, обхватила колени руками и позволила себе тридцать секунд абсолютной, беспримесной паники. Потом тридцать секунд вышли, и она встала. Эльф стонал. Ему нужна была помощь. Ей нужна была информация. Где-то в чужих воспоминаниях, подсаженных иллитидом, может быть ответ — как замедлить превращение, как извлечь личинку, как выжить. Она вытерла лицо и пошла к выжившему. У Гермионы Грейнджер не было палочки. Не было друзей. Не было ни малейшего представления, где она находится, и что-то пожирало её мозг изнутри. Но у неё было самое опасное оружие из всех, какие она знала: вопросы. И она собиралась найти ответы. Эльф не приходил в сознание. Гермиона опустилась рядом с ним на колени и проверила пульс — быстрый, но ровный. Зрачки под полуприкрытыми веками подрагивали, как в фазе быстрого сна. Кожа была бледной — неестественно бледной даже для эльфа, почти пепельной, словно он давно не видел солнца. На его виске ранка уже затянулась розоватой плёнкой — точно такой же, какую она нащупала у себя. — Эй, — Гермиона осторожно коснулась его плеча. — Вы меня слышите? Стон. Бормотание на незнакомом языке. Потом — резкий вдох, и его рука метнулась вверх и перехватила её запястье с такой силой, что кости заныли. — Не.. — прошипел он, и глаза распахнулись. Красные. Радужка — алая, как свежая кровь, зрачок — вертикальный. Гермиона замерла. Существо с такими глазами смотрело на неё — сквозь неё — и не видело. Потом зрачки сфокусировались, хватка ослабла, и он её отпустил. — Ты не одна из них, — сказал он. Голос был хриплым, но в нём была мелодика, которая не вязалась с обстоятельствами — певучая, почти обольстительная. — Какое облегчение. Хотя мне попадались иллитиды с лучшим чувством стиля, чем у тебя. Он посмотрел на её мешковатую холщовую робу с выражением столь искреннего страдания, будто это была самая серьёзная из их проблем. — Вы ранены? — спросила Гермиона, проигнорировав замечание. — Я мёртв, — он сел, поморщившись, и ощупал себя. — Нет. К сожалению, жив. Что, конечно, парадоксально, учитывая мою природу, но не будем в это углубляться. Он огляделся. Посмотрел на обломки. На мёртвого иллитида. На мёртвого тифлинга. На небо — и от солнечного света, пусть ещё слабого, рассветного, отшатнулся, прикрыв лицо рукой. Шипение, которое он издал, было совсем не певучим. — Чудесно. Просто великолепно. — Он вжался в тень валуна. — Наутилоид разбился, мы живы, и я на открытом берегу посреди рассвета. Кто-нибудь, напомните мне поблагодарить вселенную за её изысканное чувство юмора. Наутилоид. Ещё одно слово из чужой памяти. Корабль иллитидов — живой, полуразумный, плывущий между планами бытия. — Меня зовут Гермиона, — сказала она, потому что с чего-то нужно было начинать. — Гермиона Грейнджер. У меня в голове личинка иллитида. У вас, судя по ранке на виске, тоже. Он посмотрел на неё. Потом коснулся своего виска, нащупал бугорок — и его лицо на мгновение утратило всю наигранность. Под маской мелькнул ужас, настоящий, неразбавленный. Но только на мгновение. — Астарион, — сказал он. — Астарион Анкунин, к твоим услугам. Хотя, учитывая обстоятельства, услуги могут быть весьма ограничены. — Вы вампир, — сказала Гермиона. Это не было вопросом. Бледность, реакция на солнце, красные глаза, вертикальные зрачки — и снова чужое знание, впечатанное в мозг, подсказало термин. Не вампир из учебников Снейпа, нет. Что-то иное. Что-то из этого мира. Астарион приподнял бровь. — Мы знакомы пять минут, а ты уже раскрываешь мои самые интимные тайны. Обычно на это уходит хотя бы один бокал вина. — Пауза. — Спавн. Порождение. Не полноценный вампир. Разница существенная и унизительная, но я не буду утомлять тебя деталями. — Солнечный свет вас убьёт? — Обожжёт. Сильно и болезненно. Убьёт — если задержусь. — Он глубже вжался в тень. — Что возвращает нас к насущному вопросу: какого дьявола мы будем делать? Гермиона встала и посмотрела на берег. Обломки наутилоида были разбросаны на протяжении нескольких сотен метров — от кромки воды до начала леса. Тёмного, густого, незнакомого леса с деревьями, которых она не знала. — Сначала я поищу свои вещи, — сказала она. Это было безумием, и она это понимала. Сумка могла быть где угодно — на дне моря, в обломке наутилоида за километр отсюда, в желудке какого-нибудь местного чудовища. Иллитиды наверняка отобрали её вещи, когда схватили. Но Гермиона помнила — кусками, рваными вспышками — камеру, в которой её держали. Небольшое пространство, ограниченное рёбрами живого корабля. И она помнила полку. Полка. Органический выступ на стене. На ней — вещи. Конфискованные. Палочки, оружие, мешочки с монетами, свитки. И сумка — маленькая, бисерная, нелепо крошечная среди клинков и посохов. Иллитид берёт её, изучает — она чувствует его интерес, его щупальца-мысли проникают внутрь и натыкаются на чары расширения, — и он кладёт сумку обратно, потому что содержимое не представляет ценности для существа, питающегося мозгами. Чары невидимого расширения. Четвёртый курс, заклинание, которое она наложила перед охотой на крестражи и которое она не снимала с тех пор. Сумка, в которой помещалась палатка, библиотека, аптечка, запас зелий и — палочка. Нет. Палочку забрали отдельно. Она помнила и это тоже — как серые пальцы (четыре на каждой руке, а не пять, четыре) вытащили палочку из виноградной лозы с сердцевиной из сердечной жилы дракона, повертели и положили отдельно, с другим конфискованным оружием. Но в сумке был запасной набор. Потому что Гермиона Грейнджер — это Гермиона Грейнджер, и после войны она поклялась, что никогда больше не окажется неподготовленной. Она шла по берегу, обходя тела (три, пять, семь — люди, эльфы, один гном, все мёртвые, все с ранками на висках) и обломки корабля. Некоторые фрагменты ещё слабо пульсировали. Она старалась их не касаться. Камера. Ей нужна камера, в которой её держали. Наутилоид развалился на части при крушении, и его внутренности были вывернуты наружу — лиловые мембраны, трубки, полные загустевшей жидкости, что-то, что могло быть нервными узлами. Гермиона лезла через этот кошмар, царапая руки и ноги, и методично осматривала каждую полость, каждую нишу. Запах стоял невыносимый. Органика, соль, что-то аммиачное. Она нашла камеру в третьем по счёту крупном фрагменте — куске корпуса размером с небольшую комнату, лежащем на боку у кромки леса. Узнала по форме рёбер: они загибались внутрь, образуя арку, и на одном из рёбер, покосившемся, но не сломанном, был выступ. Полка. Большая часть вещей разлетелась при крушении. На песке валялись монеты странной чеканки, обрывки свитков, осколки склянок. Но в дальнем углу, заваленная куском мембраны, лежала маленькая бисерная сумочка. Целая. Неповреждённая. Бисер поблёскивал в рассветном свете, нелепо красивый среди лилового ужаса. Гермиона схватила её, и руки дрожали так сильно, что она едва не выронила. Она расстегнула застёжку, запустила руку — и рука ушла по локоть, по плечо, и пальцы коснулись корешков книг. Всхлип вырвался прежде, чем она успела его остановить. Потом ещё один. Она стояла в развороченных останках инопланетного корабля, прижимала к груди бисерную сумочку и плакала — не от страха, не от боли, а от облегчения, которое было почти физическим. Здесь были книги. Здесь были зелья. Здесь была — она нащупала и вытащила — запасная палочка. Десять с четвертью дюйма. Орех. Сердечная жила дракона. Не её палочка — та, с которой она прошла войну, — но рабочая. Купленная у Олливандера три месяца назад, «на всякий случай, мисс Грейнджер, вы абсолютно правы, резервная палочка — признак не паранойи, а здравомыслия». Гермиона сжала её, и ореховое дерево отозвалось — не так охотно, как виноградная лоза, но отозвалось. Тепло прошло по пальцам, по запястью, по руке. Искры — золотые — сорвались с кончика. Магия работает. Она не была уверена. Чужое небо, чужой мир — что, если здесь другие правила, другие законы? Но палочка работала. Магия текла. Не идеально — чуть туже, чуть плотнее, словно воздух здесь был гуще, — но текла. — Люмос, — прошептала она. Свет. Чистый, белый, знакомый. Он залил внутренности мёртвого корабля, и лиловые стены отразили его болезненно-ярко. Гермиона погасила свет, повесила сумку на плечо и полезла обратно наружу. У неё была работа. Когда она вернулась к валуну, Астарион сидел в тени и с мрачным изяществом вытирал лицо обрывком ткани. Солнце поднялось выше, и полоса тени стала уже. Он заметил сумку, палочку — и его глаза сузились. — Ты нашла магический фокус. — Не вопрос. Утверждение. — Значит, ты не просто пленница с хорошей дикцией. Ты волшебница? — Да. — Какой школы? Эвокация, некромантия, иллюзия?.. — Я… — Гермиона запнулась. Слова были знакомы по значению, но не по контексту. Школы магии. Здесь магию классифицировали иначе. — Скажем так: моя магия работает не совсем так, как местная. Я не отсюда. Астарион посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом. В его красных глазах мелькнуло что-то — не недоверие, скорее, пересчёт. Он прикидывал, насколько она полезна. — Не отсюда, — повторил он. — Из другого плана? Из Фейвилда? Из Шадоуфелла? — Из другого мира. Совсем другого. — Она покачала головой. — Но это сейчас не главное. Главное — это. Она коснулась виска. — Церемофоз, — сказал Астарион, и голос его впервые был полностью лишён иронии. — Превращение в иллитида. Личинка пожирает мозг хозяина, перестраивает тело, и через семь дней от человека — или эльфа — не остаётся ничего. Только ещё один пожиратель разумов. Семь дней. Гермиона сжала палочку. — Вы знаете, как это остановить? — Если бы я знал, я бы не сидел здесь в тени, обсуждая это с незнакомкой в мешковине. — Он откинул голову к камню. — Но я знаю, что нужен целитель. Серьёзный. Жрец высокого ранга или маг, специализирующийся на… извлечении нежелательных паразитов. Ближайший город — если я правильно определил берег — Побережье Мечей. Врата Балдура, возможно. Врата Балдура. Название ничего ей не говорило. Но это был город, а значит — люди, знания, библиотеки. Библиотеки. — Далеко? — Несколько дней пути. Если нас по дороге не съедят, не ограбят и не сожгут. — Он посмотрел на солнце и снова поморщился. — И если я не превращусь в хорошо прожаренный стейк. Мне нужно укрытие. Плащ, капюшон — что угодно. Гермиона запустила руку в сумку. Нащупала ткань, вытянула — мантия, зимняя, хогвартская, с гербом Гриффиндора на груди. Тяжёлая, тёмная, с глубоким капюшоном. Астарион принял её с выражением человека, которому предложили спасательный круг, сделанный из навоза. — Красное и золотое, — сказал он, разглядывая герб. — Лев. Как драматично. — Она защитит вас от солнца. — Она оскорбит мою эстетику. — Но он накинул мантию на плечи и натянул капюшон. — Тёплая. Это единственный комплимент, который она получит. Гермиона позволила себе крошечную, почти незаметную улыбку. Первую за это утро. Потом она раскрыла сумку, села на песок и начала методично извлекать содержимое. Книги — одиннадцать, включая «Продвинутое зельеварение», «Противоядия и антидоты» и «Теорию магических полей». Зелья — три пузырька диктамна, один — Умиротворяющего бальзама, один — Бодроперцового. Аптечка. Палатка (свёрнутая, с чарами расширения внутри). Запас еды (консервы, шоколад, чай — она снова едва не расплакалась при виде чая). Одежда. Чернила. Пергамент. И блокнот. Чистый, разлинованный, маггловский блокнот. Купленный в Tesco три месяца назад. И шариковая ручка. Гермиона открыла блокнот на первой странице, написала дату — потом зачеркнула, потому что понятия не имела, какая здесь дата, — и вместо этого написала: «ДЕНЬ 1 Местоположение: неизвестно (Побережье Мечей?) Состояние: личинка иллитида, церемофоз, ~7 дней до превращения Ресурсы: запасная палочка (орех/дракон), сумка с припасами Союзники: Астарион (вампир-спавн, тоже заражён) Приоритеты: Паниковать Найти способ извлечь личинку Найти местного целителя или библиотеку Выяснить, как я сюда попала Выжить» Она посмотрела на список. Потом добавила: «Разобраться с магической системой этого мира» Астарион, заглянувший ей через плечо, хмыкнул. — У тебя есть список. — У меня всегда есть список. — Мы вывалились из падающего корабля пожирателей мозгов с паразитами в головах, и у тебя есть нумерованный список с приоритетами. — Да. Он смотрел на неё несколько секунд — и вдруг рассмеялся. Смех был хриплым, надломленным, с привкусом истерики, но настоящим. — Знаешь что, Гермиона? Мне кажется, мы поладим. Гермиона захлопнула блокнот, убрала его в сумку и встала. Солнце поднималось. Личинка за её глазом шевельнулась — едва заметно, как сонная рыба, — и Гермиона сжала палочку крепче. Шесть дней. Может быть, меньше. — Идёмте, — сказала она. — Нам нужно найти дорогу.