Часть 1

Письмо… А как бы Вы хотели представить свою старость? Обычное солнечное утро, одно из тех, когда солнышко проливает своё благословение на всех, кто живёт внизу, даруя тепло и радость. Вот живописный бор и петляющая меж кустов заросшая тропинка, что спускается к мелкой лесной речке и перекинутому через неё деревянному мостку, ведя к ближнему посёлку. Из, недавно достроенного особняка, просвечивающего сквозь деревья, перекрывая пение птиц и журчанием реки, доносится усердная игра начинающего пианиста. Рядом виднеется, до него пребывавший, дряхлый сосед этого дома — старинное поместье из древнего дерева, покрытого выцветшей краской, а вокруг него кое-где упавший забор — родовое гнездо, пережившее не одно поколение. Сейчас в нём тихо обретаются двое, уже оставившие позади немало лет. Ждущие новостей от внуков братья. Внутри дома, хоть и прибрано, но местами лежит слоями пыль, подобно листам хорошей книги, храня в себе истории. Да ещё в углах многоногие пряльщики судеб соткали свои ажурные пепельные сети. Из кухонного окна открывается вид на поскрипывающий полусухими ветками некогда величественный сад, ныне редким покровом оттеняющий лишь зелёные сорняки. Лучи утреннего солнца, сквозь его ветви, освещают кухонный, покрытый белой скатертью, столик, придвинутый к подоконнику. Над ним, собранным к завтраку, поднимаются струйки пара, распространяя по воздуху ароматы от двух тарелок, полных свежеприготовленной каши с горкой. Рядом, примостились нарезанный хлеб с маслом и ладная пара чашечек чая, принося запах трав с ромашкой. Их дополняет блюдце, наполненное сахарным песком, лучшим другом любых чаепитий. — Снова каша и хлеб? — Генри Брайан сморщил нос, как маленький ребёнок при виде невкусной еды. — Но зато всё это полезно, — поднял брови на младшего брата Вильям Брайан. — Скучно… Когда он придёт? — Подожди. Скорей всего, к полудню или завтра. В их года ты и сам не торопился начертать весть отцу. Но горевшие молодостью глаза Генри выдавали нежелание ждать. И всё же, всему своё время. Он опустил голову и стал ковыряться в вязкой каше. Они ели, неторопливо и молча, под пение птиц и аккорды юного таланта. Покончив с порцией, Генри устремил загоревшийся взор на сахар, невольно выдавая желание отсыпать себе побольше. Однако встретившись взглядом с Вильямом, брат скромно забрал свою долю. Позавтракав, они с минуту сидели, думая каждый про своё, и вслушиваясь в доходящие извне неловкие попытки играть мотив. — Пойду, поработаю, надо забор поставить, — поспешно встал из-за стола Генри и как-то виновато повернулся к старшему, — А то доски снова отвалились. Не порядок. Натянув глупую улыбку на прощание, Генри направился искать инструменты. — Не забудь. У нас в полдень партия шашек, — окликнул старший. — Конечно, как же пропущу такую возможность оставить брата в дураках, — обернулся тот, шаркая неторопливыми ногами. Грустно улыбнувшись в ответ, Вильям тоже встал. У него свои заботы, отдельные от брата. Последнее время, всё чаще в одиночестве, хоть и дружны они были смолоду, каждый из них по-своему переживал старость. Но сегодня было хорошее утро. А в отдельные дни, они испытывали различные знаки немощи. Бывало, проспав всю ночь, они с утра ощущали себя, как-бы не спавши совсем. И тогда, они валялись в постели по нескольку часов без сил, прежде чем встать. В иные дни, утром глаза не открыть, они сами собой закрывались от света. Случались ещё недомогания, или их сочетания. И иногда несколько дней подряд, В подобные дни, вылежавшись, понемногу занимались делами — а кто же, кроме них сделает-то? — и постепенно становилось легче. Но труднее всего, если плохо чувствовали себя оба. Они заботились о здоровье, лечась более тем, что дарила мать-природа, но оно всё слабело. Серьёзные болезни их счастливо миновали, но не старость. Быть может и поэтому, опасаясь заразиться какой-нибудь хворью, братья жили уединённо, скрывая от всех боль и немощь, ставшие настолько привычными, что уже не замечались ими. Ведь это их обычный день, в череде многих других, один из тех, когда они вместе встали. Вильяма вновь, как прежде и всё чаще, охватило чувство беспомощности и одиночества. Подойдя к окну в гостиной, он посмотрел на своего брата, готовившего к великому подвигу, имя которому — вбить гвозди в забор, из тёмно-серых рассохшихся досок. А ведь когда-то маленький мальчик по имени Генри, готов был на всё, лишь бы не красить и не чинить. Ему только и было интересно, что поиграть с друзьями, подразнить старшего брата или пропустить школу. Прожив вполне успешную жизнь, они заработали обеспеченную старость. Но оба постарев, поняли, что уже не вписываются окружающие их ритмы жизни. Им стали утомительны шумные занятия и как-то скучны напряжённые будни. И ради родных, и ради собственного покоя, братья оставили им всё нажитое и уехали в это родовое гнездышко. Возможно, правду говорят: каждый в одиночку приходит, а также и уходит? Их обоих почему-то вдруг потянуло в это поместье, передававшееся из поколения в поколение, потянуло к корням, к истокам. Вильям стал понимать дядю, который жил тут совсем один, когда они были ещё молоды. Они с братом, любят родных, но многое становится в тягость, если одолевает дряхлость. Даже между собой, они продолжают отдаляться. Усмехнулся… «А глаза всё те же, он никак не хочет смириться с тем, что постарел. Да и я, в душе, всё тот же. Только в зеркало смотреть неприятно… видеть изменения. Здоровье и силы — тоже уж не те. Как быстро пролетела жизнь, как жаль того, что не успел и где ошибся…» Страшно ли умереть? Боится ли он барьера, что рано или поздно преодолеет всякий живущий? Сложный вопрос. Естественно, на каком-то уровне Вильям принимает неизбежное окончание всех дел, но братья стараются об исходе вообще не думать. В этом возрасте живут — не потому, что легко могут, а потому, что ради чего-то. Во всяком случае, им, хоть иногда, нужны радости. Эту трудность жить, в силу разности состояния, не понять молодым, и меж близких во взаимопонимании возникает барьер. Быть может то, что им дороги родные, а те уважают их выбор — и является одной из таких радостей. В конце концов, они много работали ради детей и внуков. И помощь готова прийти незамедлительно, например, по ремонту этого поместья. Но вместе с тем, старики стали всё больше тяготеть к стародавнему. Возможно, вопрос обновления чего-тостарозаветного и дряхлого, новым — это тонкий вопрос? Но они не хотели менять это место. В их жизни здесь, быть может, был и глубокий смысл. Им иногда кажется трудной работой, то, как они просто живут. Тем, что продолжают бороться с немощью. Они всё более чувствовали что-то, важнее внешней стороны вещей: и в себе, и в старине вокруг себя. И отдалялись от мира, и даже друг от друга, ощущая своё одиночество, невыразимое другим. Вильям поковылял медленно, осторожно, будто боялся причинить вред старым ногам и доскам. Сел на отозвавшееся скрипучим стоном любимое кресло-качалку у потухшего камина. Над ним, припудренные пылью, проглядывали старинные фото и картины. Поднял к ним взор — там, в темноте находился любимый питомец. Рядом с гравюрой, где птицы совершали перелёт в закатное небо, он поджидал добычу, пока, не думающие серьёзно ни о чём, юные мушки мельтешили и, в конце концов, попадались в его сети. Наблюдая за одной особо резвой мухой, Вильям подумал: «Прямо как Генри». Энергия маленького создания, напомнила его младшего брата. В противоположность ему, усидчивый Вильям смолоду любил наблюдать каждое существо. Ведь даже самое мелкое — уникально! Трудяги-муравьи. Пчёлы, собирающие нектар. Бабочки, преображающиеся из гусениц. И, конечно же, пауки… Генри никогда не понимал этого. Он часто рушил муравейники и, не замечая, давил насекомых. — Тебе дай волю, так ты будешь рассматривать, как трава растёт, — лишь отзывался он. Вот маленький путешественник, не видя всей дороги, угодил в расставленную ловушку. Прямо как жизнь проходит: гонимся за мелочами, не замечая ценного, и попадаем в призрачные сети. И остаёмся запутанными, не видя ничего извне, через кокон из прилипшей паутины. Пожелав ловцу хорошего обеда, Вильям посмотрел на недочитанную вчера газету. В ней вряд ли было что-то важное, скорее обычные попытки нагнать интригу. Но надо было скоротать время, поэтому взял лежащие рядом очки, подышал на них и, протерев, начал копаться в хрустящих листах в поисках зерна интереса. Его чтению вторил лишь ритмичный стук молотка по дереву, да звуки игры начинающего таланта. Звуки, что всё более раздражало, не были мелодией, а лишь случайные аккорды. Старик лишь надеялся, что со временем эти возгласы растревоженных клавиш, дорастут до гармоний любви и искусства. Вильям не знает, сколько протекло времени, когда стук калитки вернул его к реальности. Первая мысль была — соседи или рекламщики вновь надоедают. Он отложил газету, поддаваясь желанию узнать, кто пришёл, и потихонечку встал с кресла. Оно, перестраиваясь, отозвалась скрипучим облегчением. Тяжко добрёл до двери и выглянул во двор. Однако ж, калитка оказалась приоткрыта. А брат стоит с улыбкой на вспотевшем лице, и не замечая этого, буквально обнял пачку небольших белых бумажек. Письма! Вильям побрёл с недоверием по дорожке, но с каждым шагом идти становилось легче. Вот младший протянул ему несколько конвертов. Старший взял их сухими, узловатыми, дрожавшими руками. Не ожидал, что так скоро придут эти три письма от внуков! И два им подобных, что прижаты к груди улыбающегося Генри. Он тепло улыбнулся в ответ. Так приятно, что выросшие детки не забывают о тебе. Так приятны небольшие подарки для одинокого сердца. Эти приятные моменты помогают жить.