***
Николай Павлович очень тихо выскользнул из под одеяла, не желая тратить время на разговоры с супругой, но недолго длилось его благоразумие, к несчастью, ему вспомнилось, что он все таки здесь еще государь-император и имеет право шуметь в своих покоях, и вообще его супруга обязана его поддерживать, выполнять свой супружеский долг, когда он в такой тяжелой жизненной ситуации. И, чтобы дать ей такую возможность, он, не жалея своей бедной ноги, пнул добросовестно кровать.
- Mon cher? - Александра Федоровна резко подскочила, сонно потирая глаза, - Révolution? Нас убивают?
- Нет! Пушкина убивают!
- Не нас? Ну тогда поспим еще немного... - и легла обратно, переворачиваясь на другой бок. Логика этой резолюции была непоколебима, и еще некоторое время, или, лучше выразиться, попытку назад, Николай и сам бы так сказал, но в этот миг он мог думать только о том, какая его жена все таки дура. Не может догадаться о том, как сильно он уже устал и настрадался! Что если он встал, то они больше не могут спать!
- Аликс, ты хоть минуту можешь меня послушать?! И не напоминать про твой чертов теннис, который я якобы тебе обещал?! - взорвался он.
- Мой теннис? - женщина пробормотала неразборчиво и недовольно поднялась, садясь на кровати, - твой теннис! Только из-за тебя, мой дорогой, я все время играю в эту чудеснейшую английскую игру!
Николаю влезло в голову исправить ее, что это французская игра, а не английская, хотя корни было сложно определить. И вообще, как может она, его единственная и любимая, не считая фаворитки, супруга, так его предать в такой момент? Поэтому он предупреждающе метнул свой царский взгляд на провинившуюся жену и прошествовал прочь из покоев.
Если так подумать, а ему подумалось именно так, все беды имели некое общее начало в женщинах. Пушкин стрелялся из-за женщины! И Николай теперь тоже от этого страдал. И императрица не смогла его поддержать! И даже его бабка Екатерина Великая свергла его деда. И ведь они, наверное, тоже когда-то поссорились из-за того, что Екатерине не нравилось, как Петр пиликал на скрипке. А теперь его собственная дорогая Шарлотта говорит Николаю, что ей не нравится теннис! Не намек ли это на то, что ему стоит готовиться к собственному свержению? Может, вовсе и не Пушкина он должен был спасти в этом нескончаемом цикле трех дней, а узнать что-то более важное? Ведь не мог же Бог ошибаться? Очевидно ведь было, что если бы дело было в Пушкине, то молитвы бы сработали. Нет... Небеса точно знали, что дело здесь было нечисто, и против него готовится заговор, и давали ему это узнать таким необычайно мудрым способом.
Николай поторопился в кабинет, оглядываясь с подозрением на каждого стражника, не замыслили ли чего, и приказал камергеру срочно вызвать к нему Бенкендорфа. Только ему он мог довериться, все таки Александр Христофорович всегда работал как часы в угоду империи и собственному чину главы Третьего отделения тайного надзора. Надежный как имперские указы. Хотя это было плохим сравнением, с условием, что тот же Пушкин постоянно их нарушал.
И так он снова сидел за своим столом в окружении бумаг и думал. С одной стороны, логически рассуждая, его жена Екатериной второй не была, и сама была ужасно напугана событиями четырнадцатого декабря на Сенатской, с другой стороны, и вся эта ситуация не поддавалась логики, а значит стоило ее отринуть. Кроме того, наверняка, Шарлотту мог кто-то обмануть, принудить ее к мыслям о свержении мужа. В таких тяжелых думах, Николай вообще забыл и о Пушкине, и о вызванном Бенкендорфе, а зря, потому что эти две перипетии ворвались в его кабинет одновременно. Запыхавшийся Жуковский и как всегда непроницаемый Бенкендорф.
- Ваше Величество, прибыл по вашему указанию, - отчитался глава жандармерии.
- Ваше Величество, - Жуковский, готовившийся к пламенной речи, теперь косился на Бенкендорфа, но все же продолжил, - беда... Пушкин на дуэли с Дантесом, мы не можем потерять наше литературное достояние...
- Пусть потеряется, полезно для порядка, - буркнул Бенкендорф. - Почему теряется вечно Пушкин, а искать вечно мне... Это невыносимо, Ваше Величество, не могу понять ваше потворство этому... Пушкину. Он снова нарушает ваш запрет, вы только подумаете! Я считаю, это требует ареста, исключительно в целях общественного подчинения слову государеву, разумеется.
- Помилуйте, Александр Христофорович, вы слишком жестоки, Дантес действовал недопустимо и вынудил Александра Сергеевича на подобную реакцию! Он же поэтический гений, у него тонкая душевная организация! Это вы стойко переносите все удары судьбы, граф, но даже вы бы не примирились, если бы получили подобное оскорбление вашей супруги! - пламенно уверял Жуковский, и императора действительно зацепила его речь.
Речь о супруге! Ну, конечно же, именно об этой несправедливости.
- Точно! - твердо выразился Николай, - Александр Христофорович, мне срочно нужны проверки всего окружения Александры Федоровны. Сию же минуту. - Николая все еще заботили мысли о надуманном им заговоре. - Проследите каждого, даже фрейлин и слуг! Фрейлин особенно!
Два непонимающих взгляда сверлили его в ответ, и он поспешил добавить.
- А про Пушкина забудьте, он запрет нарушил, пусть сам разбирается, - и махнул рукой, выражая абсолютную флегматичность к этому вопросу. Жуковский окатил его полным разочарованности взглядом и вышел. "Еще один предатель," - подумал Николай, - "Все эти поэты одинаковые." А ведь сколько хорошего он сделал для Василия Андреевича! Как доверял ему в воспитании собственного сына! Потворствовал всей этой его благотворительности в сторону других поэтов, и что? Ничего хорошего в ответ.
Только Бенкендорф был ему верным поданным. Прав был Александр Христофорович, надо было давно уже взять весь этот балаган в ежовые рукавицы, все равно никто его милостивого отношения не ценил.
- Правильно, Ваше Величество, давно надо было обрубить все это на корню, - вторил его мыслям Бенкендорф. А это уже был показатель, ведь два умных человека не могут ошибаться. - Прикажите арестовать Пушкина за нарушения запрета на дуэли?
- Нет, зачем? Это все неважно, важно проверить фрейлин моей жены!
Бенкендорф смерил его
каменным преданным взглядом, поклонился и отбыл исполнять приказ. Ну по крайней мере Николай в это верил. Ведь кому ему верить в этой империи, если не этому человеку, готовому всегда встать на защиту его интересов.
Довольный тем, что разобрался с проверкой, а в качественности ее проведения Бенкендорфом, Николай не сомневался, он сел любоваться на труды рук своих, идеально подписанные указы, все как на подбор, идеальным почерком. Все таки порядок должен быть во всем. Чем больше порядка, тем меньше таких беспорядочных и невозможных обстоятельств. А супругу, он безусловно простит чуть позже, как только разберется, как она замешана в этом заговоре.
В кабинете его впервые за долгое время никто не беспокоил. Была даже некоторая польза оттого, что все на него обиделись, стоило делать так чаще, чтобы побыть лишний раз в тишине. Как хорошо, что у него был верный Бенкендорф, который мог сделать все за него, пока он наслаждается своим одиночеством. Только он, и парочка десятков слуг, которые приносили ему обед и подкладывали дров в камин.
Вечером вернулся Александр Христофорович и по уставу отчитался перед ним усладой для его ушей. Николай довольно кивал на подробный доклад о фрейлинах, кухарках и слугах своей жены, и радовался тому как качественно и четко, Бенкендорф выполнил его просьбу о расследовании. Так сильно радовался, что даже не сразу понял, что вывод этого доклада был в том, что никаких сомнительных проявлений заговора ни капельки не было. А довершился весь этот чудесный доклад холодным и четкий сообщением о том, что за отсутствием хоть одного посланного лейб-медика, раненный после дуэли Пушкин так и не добрался до своего дома и скончался по пути. Бенкендорф уважительно поклонился и вышел из кабинета, оставляя Николая в полном и теперь уже далеко не таком приятным одиночестве.
Но не мог же он опять ошибиться? Николай нервно улыбнулся и посмотрел на ровные стопки указов. Почему-то они больше не успокаивали. Почему-то эти ровные строчки и порядок, теперь жутко его бесили. Он раздраженно повел рукой, сваливая бумаги на пол. А там... в самом низу стопки ждало, словно выжидало его дурацкое дело Ивана Пущина, за которого просил Пушкин еще в первые их встречи.
"Да черт возьми!" - выкрикнул Николай, и схватив эту чертову кипу бумаг, в гневе занес ее над пламенем камина. Но по его собственному правилу любые действия без порядка приводили к хаосу, и вот и настал наконец сей торжественный момент, когда это правило сработало.
Загоревшаяся бумага "очень удачно" соприкоснулась с кончиком его дорогого любимого мундира и вспыхнула. Опустим подробности, как этот поистине царский пожар тушили недоуменные слуги, и как Николай оставшийся вечер провалялся в окружении уже осточертевших лейб-медиков с ожогами, но суть была в том, что этот чертов день среды наконец-то закончился, и может быть, Николай очень на это надеялся, повторение этих дней тоже закончилось?
-------------
Но на утро его надежда окончательно умерла (Теперь уже насовсем. Наверное). Единственный плюс был в том, что возвращение в начало среды лишило его полученных ожогов, минус был в том, что он, и это было самое ужасное, впервые в жизни ощутил себя каким-то ущербным дураком. А сопящая рядом Шарлотта лишь сильнее ухудшала это ощущение. Как же он мог вообще заподозрить его милую птичку в такой низости как измена... Разумеется, виновата была не его жена, а Пушкин! Он же всегда это знал, но его несчастные нервы в конец лишили его здравомыслия! Если уж размышлять, во всей этой ситуации Пушкин вообще был сравни изменнику, ведь из-за него страдал император, а соответственно и вся империя.
Руководствуясь таким логичным пониманием ситуации, Николай встал, довольно поцеловал проснувшуюся Александру, проигнорировал ее вопросы и ушел самолично искать Бенкендорфа, на этот раз действуя четко и без всяких глупостей. Ведь если он самолично займется каждой деталькой плана, то не будет обстоятельств, которые помешают ему в успехе. Бенкендорфа он, к своему раздражению, так и не нашел, и все же пришлось послать за ним камергера.
Но время никак не хотело ждать пока он идеально выполнит свой намеченный план, и подошел эпизод прибытия Жуковского. Прослушав его объяснения, Николай махнул на все рукой, и взяв с собой и Жуковского и стражу, сам сел в экипаж до Черной речки с твердым намерением, что он и дуэль остановит, и Пушкина посадит. Да, ему приходится поступиться своим императорским статусом и делать все самому, словно какому-то холопу, но это было необходимой жертвой, которая раз и навсегда бы разрешила все это.
- Нет слов, чтобы описать все мое восхищение и благодарность вам, Ваше Величество, вы не представляете какой подвиг для русского народа и русской культуры вы совершаете, - вдохновленно жужжал ему на ухо сидящий рядом Василий Андреевич. - Это так благородно и благостно с вашей стороны поехать собственной персоной!
В это время Николай размышлял над тем, лучше ли сразу повесить Пушкина или отправить на каторжные работы к его дорогому Пущину. После спасения разумеется.
Возле Черной речки они остановились. Стража важно вышла, окружив их плотной стеной, готовая защитить своего государя и выполнить долг Отечеству, мешая Николаю получить наконец обзор к происходящему. Рядом взволнованно что-то бормотал Жуковский, то ли ужасался страшным ударом судьбы, зависшим над Пушкиным, то ли продолжал восхищаться императором. И хотя после последней попытки, когда Василий Андреевич надарил его презрением, Николай все еще гневался, но все таки это немного смягчило его сердце. Искренние слова восхищения от своего придворного поэта, ему всегда было приятно слышать.
Тем временем, он все же смог немного рассмотреть за стеной из стражи, что Пушкин стоял напротив Дантеса в последней готовности к дуэли, которая явно все еще не началась только лишь из-за их появления. И все таки это доказывало мудрость Николая и его решений, император снова был доволен собой, и даже его расположение духа улучшилось, и он почти передумал гневаться.
- Немедленно разойдитесь, - веско сказал он из-за загораживающего его ряда стражников. Разумеется, после его слов разошлись не Пушкин с Дантесом, а стража. Но главное, что его приказы все еще работали, просто надо было их формулировать более четко. - Прекратите дуэль, - повторил он приказ в более точной форме.
- Ваше Величество? - недоуменно повернулся к нему Пушкин, а затем добавил с присущей только ему одному наглостью. - А с каких пор вы приезжаете разнимать дуэли лично? Не уж то решили лично удостовериться в исполнении ваших указов мной?
- Пушкин, вы забываетесь! Я император! А вы смеете перечить мне и нарушать мои указы!
- Моя честь была поругана, Ваше Величество! Этот ваш французский офицерик посмел опорочить мою честь и честный образ моей жены своими грязными хамскими инсинуациями! Я не мог это терпеть. Или в нашей империи поруганная честь ничего не значит?!
- Да как вы смеете?! Мало вам того, что вы нарушили указ, вы еще и перечите вашему государю?! Я долго терпел, Пушкин, но это уже не в какие рамки! Казнить вас за такое мало!
И в этот момент, то ли руководствуясь его словами, то ли просто палец на курке соскочил, но затихший до этого Дантес выпустил прицеленную пулю в отвлекшегося на спор Пушкина. Как в замедленной съемке, Николай видел как тело поэта покачнулось и шлепнулось на снег. Его широко открытые глаза пялились на Николай в немой усмешке. Николай вздохнул, перевел взгляд с довольного собой Дантеса на склоняющегося к обмороку Жуковского, махнул страже, и без слов уехал обратно в дворец. В любом случае попытка была провалена. Дальше разбираться не было смысла. Но что-то в его мыслях тревожило его. Почему позванный им Бенкендорф так и не явился? Что-то в этом было подозрительное. С этим он поскорее лег спать в ожидании новой попытки.