Itami

Округа была объята поистине умиротворяющим теплом, которое исходило от солнечных лучей, что назойливо прикасались к земле, желая скорее согреть каждый её кусочек. Пространство вязло от этого тепла и впитывало в себя запахи цветущей вишни неподалеку, свежей травы, распустившихся цветов, ароматных растений... По ясному небу изредка можно было увидеть лениво проплывающие облака, которые походили на белых пушистых овец. Ветер проворно скользил между ветвей, задевая листья, чем порождал звонкий шелест... Слегка щурясь, Нобу внимательно присматривался к каждому элементу царившей какофонии, намереваясь запечатлеть природу в пейзаже. Он раскрыл блокнот на необходимой странице и взял карандаш в руки, вновь подняв глаза на вид перед собой. Увлекаться рисованием парень стал ещё с раннего детства. Он уже и не помнил дни, когда его не интересовали карандаши, холсты, акварель. Но в памяти отчётливо отложились беспрерывные года, бесконечные часы и бессонные ночи практики, чтобы в итоге достичь высокого уровня в увлечении своей жизни. Как бы Нобу ни приходилось это занятие по душе, в последнее время у него не получалось не то что нарисовать полноценную картину, но и просто сделать самый примитивный набросок. Виной тому служило вдохновение. Пусть оно по своей сути и должно давать самый сильный стимул к делу, но в его случае всё наоборот: вдохновение мешало даже начать. Оно словно предлагало необъятное поле для размаха, но взамен требовало обрезать крылья, которые помогли бы добраться до самого солнца. Творческий человек должен чувствовать свободу и не позволять гнетущим сомнениям брать верх над ним. Ведь тогда у него не останется ничего. Но лист блокнота всё ещё оставался чистым. Карандаш был идеально заточен. А композиция перед глазами продолжала понемногу меняться и жить своей жизнью. Нобу когда-то и представить не мог того, что его любимое занятие станет ему же в тягость. От таких мыслей становилось досадно и даже чересчур пугающе на душе. Имея в руках всё, о чём только можно было мечтать, и так глупо не пользоваться этим, кидая в невозвратную бездну... Пока парень не был в силах преодолеть свою боязнь. Не сейчас. Нобу глубоко вздохнул и отложил вещи на скамейку. Он поднялся, кинул напоследок опечаленный взгляд и зашёл в дом. . . . Душный кабинет, нагретый солнечными лучами. Монотонная лекция. Звонок прерывающий мысли и тишину. Многочисленные льющиеся отовсюду голоса. Шуршание графита по бумаге. — И что это ты тут рисуешь? — послышался бодрый голос спереди. Акихико присел на стул напротив и склонился над Нобу, попутно заглядывая в блокнот, где вырисовывались слабые очертания узоров и мелкие рисуночки, — ого, это мегакруто! Давно ты мне не показывал свои рисунки. — Спасибо, — Нобу смущенно отвёл взгляд на мгновение, после чего продолжил смотреть на собственные штрихи с предвзятостью, — мне просто нечего было показывать. — Да как же! Раз ты это хотел оставить в тени, то я представляю какие у тебя шедевры там понасобирались. — Это единственное, что я нарисовал за последний месяц, — Нобу тяжело вздохнул, склонив голову. Завидев озадаченность друга, Акихико сразу переменился в лице, и на смену недавней радости возникло искреннее беспокойство: — Хей, что-то случилось? Вопрос ввёл Нобу в замешательство. В голове у того внезапно заметалось всё, что его терзало, и поэтому трудно было собрать объёмное количество тревог воедино, чтобы не растянуть высказывания на долгие часы. Кое-как наведя порядок в сознании и сопоставив главные мысли в ровную цепочку, он начал: — Я совершенно перестал рисовать и не могу это как-либо исправить. Мне очень хочется написать полноценную картину или хотя бы сделать наброски, чтобы уже неважно куда, но вдохновение, которое я в самом деле получаю от каждого куста, ушло. Оно становится невыносимым и порядком надоело мне, — парень раздосадованно положил голову на парту. — Ну так, — протянул Акихико, — почему бы тебе просто не написать картину, как ты этого и хочешь? — Не всё так просто. Как только я сажусь рисовать, то вижу перед собой белый лист, который мне страшно испортить. Ведь вдруг мои идеи недостаточно хороши и проработанны для этого самого листа? Или может мне уже не будет хватать уровня для создания того, что раньше мне давалось легко?! Или я уже никогда не смогу- — Воу, потише, Нобу, — парень притормозил друга, чьи слова с каждым мгновением приобретали всё больше неукротимой паники. Он подбадривающе, но в то же время мягко положил руку тому на плечо, — знаешь, если хочешь заниматься тем, что по-настоящему нравится, то в этом не должно быть никаких преград, а в особенности сомнений в себе. Делай всё себе в удовольствие. Тем более ты очень красиво рисуешь и даже спустя время навряд ли растерял опыт, что ты упорно копил на протяжении многих лет. И надо пользоваться им на всю. Знаешь ли, время быстро летит, вот мы уже скоро школу заканчивать будем, а тебе ещё надо успеть стать гениальным, известным художником. Понял меня? Нобу растроганно рассмеялся: — Вот это задачу ты мне поставил, — тот с задумчивой улыбкой посмотрел в окно, — позже станет ясно. Солнечные лучи проникали в кабинет, игриво обрамляя помещение мягким светом. Лазурное небо давало голубоватые отблески на поверхностях. За окном стрекотали цикады. . . . С окончанием занятий Нобу и Акихико одной дорогой направились к своим домам. Светало. Солнце плавно опускалось к горизонту, окрашивая небо в малиново-оранжевые оттенки, словно оно преподносило прощальный подарок на завершающийся день. Тёплый ветер нежно обвивал лицо, взлохмачивал волосы. Цикады не прекращали петь свои ни на что не похожие, но этим и особенные песни. Часть мира понемногу засыпала, окутывалась в пелену тишины и сна, а другая только начинала жить с загоранием фонарей, вывесок и открытием разных пристрастий. Вдали изредка был слышен гул машин и грохот проезжавших поездов. — Смотри, какой закат. Вот это красота, — Акихико широко заулыбался и поднял голову повыше, открыв для себя более полный вид на небосвод. Улыбка Нобу на короткое мгновение стала грустной: — Ага. Это моя бабушка нарисовала. — Как это? — Говорят, что художники после смерти разукрашивают небо самыми красивыми закатами. С пришедшим осознанием Акихико расширил глаза и неловко припустил голову: — Прости. Повисло молчание. Парни шагали какое-то время в этой густой атмосфере, которая, казалось, затыкала уши своей плотностью. Акихико вернулся к закату, продолжив любоваться им. Он улыбнулся и энергично заявил без задних мыслей: — Я представляю, насколько красивые закаты будут у тебя, — однако нескольких секунд переосмыслений сказанного парню хватило, чтобы понять собственные только что озвученные слова и забеспокоиться, — а! Прости меня, ужасно сказал. Я не это имел в виду- Нобу захихикал и похлопал Акихико по плечу: — Не волнуйся ты так, всё в порядке. Я ничего такого не подумал. Подняв глаза повыше, художник подхватил дело друга, чтобы также сполна насладиться вечерней атмосферой. Он чувствовал себя так окрылённо и легко, что прямо сейчас был готов взобраться к самой луне и покорить её, потом — и каждую планету с галактикой. Вдохновение вспыхнуло яркой вспышкой, а вместе с этим и уверенность, придающая мотивации и сил для заброшенного увлечения всей своей жизни. Такой свободы Нобу не испытывал с тех давних пор, когда в голове каждый миг рождались необъятные великолепные идеи, а руки беспрестанно творили. Это оно. Белый свет затмил всё. Тело моментально ослабло, потеряв опору, словно земля ушла из-под ног. Уши пронзил громкий звон. Ощущения с чувствами куда-то улетучились. Осталась лишь одна жгучая боль, растекавшаяся раскаленным металлом по телу. Даже сквозь пелену длиной относительно пару десятков километров казалось, что можно было услышать тихие неразборчивые голоса. Они отдалялись, терялись, но один среди них громче, чем любой другой, откликался в исчезающем сознании. — Нобу! Акихико? . . . — Ну что?! Как там ...? — ... горестные новости ... ваш сын ... — Но как же так ... — Мы сделали ... что было в наших силах. — Неужели Нобу больше никогда не сможет видеть? — К сожалению. Удар машины был слишком сильным. Мозг травмировался, и это повлекло полную потерю зрения. — Господи, ну почему всё сложилось именно так... — Хочу выразить наши соболезнования. Чужие фразы звучали отрывками в частично пробудившемся разуме, и, пусть их чёткий смысл растворялся где-то на полпути, по интонации хорошо распознавались напряжение и грусть. Попытавшись слегка сдвинуть руку, под ней почувствовалась ткань мягкой поверхности. Приложив ещё силы, пальцы немного сжались. Открыв глаза... ничего не изменилось. Непроглядная пустота, словно в глазницы залили чернила, перед собой никуда не исчезла. От медленных, но частых морганий картина не менялась, отчего внутри снежным комом росла тревога. Завидев малую подвижность сына в пробуждении, мама ринулась к нему, стиснула в крепких объятиях и принялась утешать, старательно поддерживать, говорить о том, что постарается сделать всё ради того, чтобы Нобу даже не ощутил разницы между жизнью тогда и сейчас. Парень от смятения не знал куда себя деть. Он был безмерно благодарен матери за поддержку, он был напуган от осознания ситуации и он был обречён. Щёки обожгли горячие слёзы. Понимание того, что как раньше уже не будет никогда, неукротимой болью вцепилось в мысли и в один момент с треском переломало все искренние, как оказалось, хрупкие надежды. А ведь только совсем недавно Нобу удалось возродить в себе те самые приглушённые сомнениями особенные чувства. Но он не успел сотворить задуманное. И больше возможности успеть не появится. Досада и отчаяние растекались в душе нестираемым пятном. Больше никогда не увидеть холст — страх, о котором художник не задумывался, но которого боялся больше смерти. Да что уж там холст, если сейчас тот не видел даже родную матерь, а мог только представлять её образ у себя в голове. Нобу разразился горькими рыданиями. Он не сможет смириться с такой потерей. Он знал это. . . . Мучительные, долго тянущиеся дни являлись самой настоящей пыткой, заставляя Нобу каждый раз проживать бесконечный мрачный кошмар по новой. Накопленное когда-то вдохновение продолжало преследовать и терзать потрёпанного обстоятельствами парня, не давая и минуты без сожалений о прошлом. Он уже забыл, как рисовать, забыл, что он в принципе умел это делать. ... — Так, дай-ка тебе помочь... ... — Вот, у тебя уже лучше получается это делать!.. ... — Я понимаю, как тебе тяжело, но не забывай, что я рядом. Ты можешь положиться на меня... ... Переживать невыносимые дни, когда Акихико находился рядом, было чуть легче. Своим присутствием, моральной и физической поддержкой он приносил каплю света в тьму, поглощающую Нобу живьём. Друг держал крепко и не давал бывшему художнику погрязнуть в омуте с головой. Нобу и впрямь был искренне благодарен ему, но не в полной мере, так как ему стало безразлично своё существование. . . . — Акихико. — Что такое, Нобу? — Можешь, пожалуйста, принести ножницы? — Зачем они тебе? — слова Акихико прозвучали с опасной осторожностью. — Просто ярлык на кофте мешает, — Нобу слегка шевелит плечами, демонстрируя дискомфорт. — Хорошо, погоди немного, — в эту же секунду послышались отдаляющиеся шаги, негромкие звонкие стуки, явно подразумевающие попытки найти ножницы где-то в комнате, среди канцелярии. Вскоре шаги приблизились. Акихико неуверенно держал прошенную находку перед собой, — давай я тебе помогу. — Не стоит. Нобу аккуратно нащупывает ножницы в руках друга. Его губы растягиваются в печальной улыбке, глаза безжизненно смотрят в пустоту. Он выхватывает предмет и вонзает остриё себе в горло. Потом ещё раз. Хлынула кровь, пачкая окружение. Бледное лицо Нобу исказилось от боли. Через пару быстрых мгновений тело художника обмякло. Акихико обомлел... . . . Солнце спустилось низко к горизонту, забирая с собой остатки света и прошедшего дня. Резкий воздух жёг лёгкие, морозил щёки и нос. Возвышающееся небо над головой живописно переливалось оранжево-золотистыми глубокими оттенками, которые постепенно уходили в тёмные цвета. Одна за одной загорались едва видимые звёзды. Пространство было завораживающим, но тихим как никогда. — Наверняка тебе стало легче, ведь ты смог внести своё вдохновение хотя бы сюда. Это самый красивый закат, который я видел, — прошептал Акихико и, всхлипывая, учащённо задышал. Он вытер рукавом чёрного пиджака потёкшие слёзы.