Богрового нет, лишь алый огонь.

Он вялый, кормящий, колеблящий взор, Как нити, что тащат треску на ладонь. И только ее безжалостный принцип: "Крепись, мы должны быть сильнее врага", Кричит об убийствах, что лучами искрится В безжизненной пустоши ада и зла. Порог наш высок, не достигнем его. Бесконечность не рай, а лишь мука сего, Чей импульс не можем сквозь слезы разжать, Не в силах с судьбой, королевой, болтать. А он здесь не пленник, по воле своей Родился у матери, ее звезд-дочерей. Однако лишь в муках замкнулась в себе. Звезда одинока, не нравится ей, Что дети ее не такие, как надо. Неправильные, странные, не то же самое стадо. Тревога сжирает ее изнутри, И крайние меры здесь не спасли. И сколько угодно мы можем их бить, Кричать, ненавидеть, об камни долбить, Их ласка и чувства останутся здесь, Во власти тирана, в своей голове. А наши герои не статут сидеть. И чувства их будут, но только теперь В них поселилась известная злость, Что гадами таилась, а теперь ей "апорт". Удар ее был беспощадным и точным. Раскаяние будет, но не таким, Чтобы вину смогло оно искупить По головке погладить, сказать им "прости". Он мог бы помочь, что и сделал тогда. Его отрекли, исказили всю правду, Не дав даже публике сплетню о ней. Не можем быть честными из сути нелады. Годами он ждал, охранял, томил бремя, А друг захлебнулся в совести яда. И если не то заточение сердца, Быть может тогда все было бы ясно? И правда, и гнев, что обрушатся солнцем, И гадость, и гниль, их желаемый очерк. Сюжет их короткий, раз партией, стаей. По едине способны ли выжить они? Тогда и вселенной существа невозможно. Всегда мы едины, хоть и с придурью мы. Не можем раздельно, не может без сердца, Колотящимся слева не под ребром. Жестоки здесь месть и воля полей, Где ветры гуляют в привычном тендеме. Их серые льдинки скозят по оправе: Оправе невиданной ими черты. Его исцелили, приютом оттаяли, Поведали планы и цель их раскрыли. Хоть и кричала она: " ужасны все мы", Но вспыхнет ядро от прошлых "не мы". Тогда пелена и мести, и зависти, Ожогами теплевшимися в закладках души, Одурманили, врезали с силой тех лет. Ему было больно. И эта лишь часть. Черный уголь помог, заразил, залечил. И страдания тех не должны быть вечны. Он это пытал, а хотели они? Отвечая скорее, то твердое "нет". Но смелости им хватило первее, Пока в тех руках сжималась вся влась. Могла ли она помочь им в грядущей войне? Могла ли утешить их? Стать опорой в борьбе?