Глава XXVIII. Февральская грязь

Февраль в Калуге выдался изматывающим и капризным: город то захлебывался в серой, грязной оттепели, превращавшей тротуары в кашу, то за одну ночь застывал в колючий, злой лед под ударами метелей. Эта «температурная чёчетка» била по нервам Егора, заставляя вспоминать в памяти слякоть в декабре прошлого года, которая лежала на асфальте во внутреннем дворе МГУ, куда он хотел приземлиться с восьмого этажа общежития. Он сидел в одну из суббот на кухне у своей бабушки Марты. В её квартире всегда пахло одинаково: сушеными травами, старой бумагой и чем-то неуловимо «немецким» — чистотой и подгоревшим сливочным маслом. Бабушка Марта двигалась по кухне медленно, но точно. Она наливала чай в старые фарфоровые чашки с золотым ободком. В этом доме Егор снова становился маленьким внуком, хотя теперь… теперь всё изменилось. Ему постоянно приходилось врать. — Пей, Егор. В такую погоду кости должны греться изнутри, — сказала она, пододвигая ему вазочку с домашним печеньем. Егор обхватил теплую чашку ладонями. После месяца бесплодных поисков работы и чувства собственного ничтожества, эта кухня казалась единственным безопасным местом на земле. Только тиканье ходиков и шум ветра за окном, который бился в стекло, словно хотел сорвать квартиру с места и унести в метель. Когда в подъезде хлопнула дверь или загудела старая водопроводная труба, Егор вдруг замер. В ушах мгновенно включился фантомный звук — скрежет лифтовых тросов в ГЗ. Чай в чашке пошел мелкой рябью, потому что рука, вопреки воле, начала мелко вибрировать, подстраиваясь под ритм воображаемой шахты. Но это было далеко. Месяц в Калуге научил его смирению, но это было тяжелое смирение. Егор чувствовал, как февральская серость просачивается под кожу, но стокгольмский синдром не сменился глухой апатией. МГУ казался не храмом, а далекой, ледяной планетой, с которой он катапультировался и разбился. — Ты совсем притих, — Марта присела напротив, внимательно глядя на него своими светлыми, выцветшими глазами. — В Москве тебя научили так молчать? Или там так громко кричат, что здесь тебе не хватает шума? Егор вздрогнул от упоминания столицы. Сквозь пар от чая он увидел не герань на подоконнике, а туман над Воробьевыми горами. Он как будто застрял между двумя кадрами кинопленки, и его постоянно «вымывало» из настоящего. — Там просто… другой ритм, бабушка, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Здесь я просто отвыкаю от постоянного ожидания удара. Он посмотрел в окно. Февральская оттепель как раз сменялась очередным заморозком: вода на стекле кристаллизовалась в причудливые узоры. Ему вдруг показалось, что мороз рисует на окне контуры Главного здания. Ледяные иглы складывались в знакомый силуэт. — Как дела-то у тебя в институте, Егорушка? — Марта подлила ему чая, и её глаза, полные надежды, замерли на его лице. — Профессора-то небось строгие? Всё ли ты успеваешь? Когда бабушка Марта мягко спросила: «Как дела-то у тебя в институте?», Егор почувствовал, как его правое плечо непроизвольно дернулось, а рука сама собой потянулась к бедру — туда, где обычно, в кармане джинсов, лежал пропуск. Это был «жест призрака». Тело среагировало на слово «институт» быстрее, чем мозг успел обработать ложь. На долю секунды Егору показалось, что он не на уютной кухне, а перед Клубным входом в ГЗ, и за его спиной напирает толпа, а строгий вахтер ждет подтверждения его права здесь находиться. Пальцы нащупали лишь пустоту кармана и грубую ткань брюк. Это мгновенное отсутствие привычного сопротивления пластика вызвало у него приступ резкой, почти тошнотворной паники. Он вдруг осознал, что у него нет с собой пропуска. Он — посторонний. Чтобы скрыть этот нервный жест, Егор резко схватил со стола печенье, сжав его так сильно, что оно хрустнуло и рассыпалось в крошки прямо на скатерть. — Всё нормально, бабуль, — выдавил он, глядя на обломки теста. — Сессию закрыл… — он запнулся на секунду, — …почти без хвостов. Новый семестр начался. Преподаватели строгие, да. Но ты же знаешь, мы трудностей не боимся. В этом жесте — поиске пропуска, которого нет — и заключался его февральский плен. Он всё еще жил по протоколам Башни. Его тело по-прежнему готовилось к досмотру и проверке, хотя проверять было уже нечего. Он был как ампутант, у которого чешется отсутствующая конечность: МГУ в его жизни больше не было, но «фантомная чесотка» ответственности, страха и сопричастности продолжала выкручивать ему суставы. Он произнес это и тут же отвел взгляд, делая вид, что очень увлечен узором на фарфоре. Каждое слово было как удар молотком по пальцам. — Вот и молодец, — Марта довольно кивнула, погладив его по плечу. — Ты — наша гордость. Мы с отцом только и думаем, как ты там, на вершине… От слова «вершина» Егора едва не затошнило. Он вспомнил подоконник восьмого этажа и ту самую слякоть внизу. Бабушка видела его на вершине Олимпа, а он помнил себя на краю бездны. — Да, бабушка, — глухо отозвался он. — На самой вершине. Холодно только там очень. Ему невыносимо хотелось положить голову на эти сухие, пахнущие мукой руки и признаться. Сказать: «Бабушка, я никуда не вернусь. Я не герой. Я просто сломанный щелкунчик, который боится звука собственного дыхания». Но он видел, как она на него смотрит — с такой беззаветной гордостью, с такой верой в то, что «Рихтеры наконец-то победили судьбу». Её любовь была его главной защитой и его самой страшной клеткой. — Скоро весна, — Марта погладила его по руке. — В Калуге весна пахнет рекой, Егор. Не асфальтом, как в твоей Москве, а живой водой. Потерпи. Февраль надо просто пересидеть, как осаду. «Как осаду», — эхом отозвалось в голове Егора. Он посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали так сильно, как в декабре, но в них всё еще не было силы. Он был как этот февраль: то оттаивал в тепле Сони и бабушки, то замерзал в ледяной крошке воспоминаний о том, кем он мог бы стать. «Я не живу», — подумал он, отпивая остывший чай. — «Я просто жду, когда метель снаружи совпадет с метелью внутри, и меня окончательно занесет снегом». — Ох, Егорушка, — Марта тяжело вздохнула, вытирая руки о фартук и присаживаясь рядом. — Одна у меня отрада — ты. А за Андрюшку сердце кровью обливается. Тётка твоя, Лиза, вчера звонила, опять плачет. Восьмой класс, а в голове — ветер да эти игры в телефоне. По алгебре — три, по истории — два… И ведь парень-то неглупый, а приложить себя не хочет. Егор почувствовал, как внутри у него что-то болезненно сжалось. Андрей был младшим, ершистым, вечно взлохмаченным пацаном, который смотрел на Егора с опаской и тайным обожанием. — Я ему всё говорю: «Андрей, посмотри на брата!» — бабушка Марта подалась вперед, и её голос окреп от гордости. — Посмотри, как Егор шёл! Сам, всё сам. Калужский университет окончил — красный диплом, ни одной пятнышка, как стёклышко чистый. Мы ведь тогда все плакали от радости, когда ты его на стол положил. Я говорю ему: «Учись у Егора!» — голос бабушки звенел медью. Егор вжал голову в плечи. Для неё его красный диплом был вершиной, а для него — клеймом. Это было документальное подтверждение того, что он — «лучший в провинции». Недо-учёный. Локальный лидер. Бабушка видела в этом триумф, а Егор видел границу своего таланта, об которую он расшибся в Москве. Каждое «молодец» отзывалось в нём криком: «Это мой максимум, и его не хватило». Егор смотрел в свою чашку. Красный диплом бакалавра действительно лежал дома в папке — честный, выстраданный, настоящий. Но сейчас это казалось ему перечеркнутым всем тем, что случилось потом. Егор вспомнил, как полгода назад он сжимал этот красный диплом, стоя на сцене актового зала КГУ. Тогда ему казалось, что он покорил мир. Теперь, после ледяных сквозняков и титанических амбиций МГУ, та радость казалась ему наивной и жалкой. Это было всё равно что хвастаться умением читать по слогам, когда ты уже заглянул в бездну высшей математики. Калужский успех не грел — он напоминал о том, как мелко он плавал раньше. — А теперь — Москва! — Марта всплеснула руками. — Магистратура в самом главном институте страны. Это же какая воля нужна, какая голова! Я Андрюшке так и вбиваю: «Учись у Егора. Он отличник, он марку держит. Он не просто бумажку получит, он Человеком с большой буквы станет, учёным». Ты бы, Егор, поговорил с ним, а? Наставил бы на путь истинный. Твоё слово для него — закон. Ты для него как… как маяк. Егор сглотнул. Каждое слово бабушки было как гвоздь, вбиваемый в его гордость. Он сидел перед ней — «маяк», у которого давно перегорела лампа. «Человек с большой буквы», который каждое утро просыпается с желанием исчезнуть. — Бабуль, не надо… — глухо выдавил он. — Не ставь меня в пример. У Андрея свой путь. — Как это не надо? — Марта искренне удивилась, приложив руку к груди. — Хорошее всегда надо в пример ставить. Если бы не ты, на кого бы мы все оглядывались? Ты же наш флагман, Егорушка. На тебе вся надежда, что фамилия наша в люди выйдет по-настоящему. Егор почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Эта честная, бескорыстная гордость бабушки была страшнее любого выговора в деканате. Она любила не только его — но и ту сияющую оболочку, которую он ей предъявлял. «Я не флагман», — кричало всё внутри него. — «Я дезертир, который прячется за враньём». Но вслух он сказал только: — Я попробую с ним поговорить, бабушка. Позже. Когда… когда время будет. Он посмотрел на свои руки. Тело снова предало его: пальцы правой руки опять непроизвольно дернулись к бедру, ища несуществующий пропуск в мир, где он был «лучшим». *** Егор вышел из подъезда, и холодный февральский воздух мгновенно ударил в лицо, выбивая из легких остатки домашнего тепла, пахнущего сливочным маслом и чабрецом. Он не пошел к остановке. Вместо этого юноша завернул за угол дома, в ту самую «слепую зону», где корявые кусты сирени и облупившаяся стена пятиэтажки создавали иллюзию уединения. Пальцы привычно нырнули в карман. Он достал помятую пачку и зажигалку. Щелчок — и крошечный огонек на мгновение осветил его бледное лицо, отразившись в расширенных зрачках. Егор затянулся так глубоко, что кончик сигареты ярко вспыхнул в сумерках, а в груди разлился горький, успокаивающий жар. Он выдохнул густое облако дыма, которое тут же подхватил и растерзал ледяной ветер. Перед своими старшими родственниками Егор никогда не курил. Только с крёстной, Соней и некоторыми двоюродными братьями. Не принято в их семье дымить при старших и тем более родителях. Он прислонился затылком к холодному бетону панельки и посмотрел на город. Калуга подморозилась. После дневной слякоти всё вокруг покрылось тонкой, предательской глазурью. Деревья стояли в ледяных панцирях, похрустывая при каждом порыве ветра, как старые суставы. Тротуар превратился в зеркало, в котором дрожали и расплывались огни редких фонарей. Воздух стал настолько прозрачным и колким, что казалось, будто город вырезан из дешевого серого стекла. Егор смотрел на это и чувствовал себя частью этого застывшего пейзажа. Он был такой же — подмороженный снаружи, с грязной жижей внутри, которая никак не могла окончательно застыть. В тишине двора его слух вычленял звуки, которые обычный человек не заметил бы. Скрип качелей на детской площадке напомнил ему скрежет лебедки лифта. Свет в окнах верхних этажей соседнего дома выстроился в ровную вертикаль, подозрительно похожую на освещенные окна общежития. «Бабушка думает, что я на вершине», — подумал он, стряхивая пепел на обледенелый асфальт. — «А я за углом хрущевки прячусь от собственного вранья». Его диплом по туризму, его «исторические» амбиции, его московский крах — всё это сейчас спрессовалось в одну тяжелую, невыносимую точку. Он чувствовал себя самозванцем, который украл фамилию Рихтер. Настоящий Рихтер сейчас бы сидел в библиотеке или ехал на научную конференцию. А этот — стоял в калужской подворотне, покуривая дешёвые сигареты. Он снова затянулся. Никотин немного притупил «фантомную чесотку» в руке, которая всё еще искала пропуск. На мгновение ему стало всё равно. Гори оно всё огнем: и МГУ, и туризм, и красный диплом. В этом февральском холоде была какая-то честная, стерильная пустота. Здесь никто ничего не требовал. Город просто замерзал, не спрашивая ни у кого разрешения. Егор бросил окурок в кучу грязного снега. Тот коротко шикнул и погас. — Осада, значит… — прошептал он слова бабушки. Он оттолкнулся от стены, чувствуя, как мороз пробирается под куртку. Нужно было идти. Но прежде чем выйти на свет фонарей, он на мгновение зажмурился, пытаясь стереть из-под век силуэт шпиля, который снова проступил в очертаниях далеких калужских труб. Егор не успел сделать и десяти шагов от угла дома, как почти столкнулся с темной фигурой, вынырнувшей из-за гаражей. Фигура вздрогнула и рефлекторно отпрянула, засунув что-то в карман куртки. В свете тусклого фонаря Егор узнал Андрея. Тот выглядел как взъерошенный грач: капюшон натянут на глаза, рюкзак небрежно висит на одном плече, а под носом — капли конденсата от мороза. — Опа… Егор? — Андрей замер, и в его взгляде смешались испуг и томительное ожидание выволочки. — Ты чего тут? Ты же у бабушки должен быть. Егор молча выдохнул остатки дыма, которые еще теплились в легких. Прятаться было поздно. — У бабушки был. Теперь вот… дышу, — Егор кивнул на гаражи. — А ты почему не на самбо? У тебя тренировка в шесть. Андрей шмыгнул носом и отвел взгляд на обледеневший сугроб. — Да ну его, это самбо, — буркнул он. — Скучно там. И тренер придурок. Сижу вот тут, музыку слушаю. Ты только… — он запнулся, и в его глазах промелькнула почти детская мольба, — ты бабушке не говори, ладно? И матери не надо. Они же мозг вынесут. Будут опять ныть, что из меня человек не выйдет. Егор посмотрел на брата. Он видел в нем себя — только без этого удушливого слоя «московского лоска» и красных корочек. Тот же страх не соответствовать, то же желание просто исчезнуть с радаров. — Не скажу, — коротко ответил Егор. — Мне сейчас лишние разговоры тоже ни к чему. Андрей заметно расслабился. Он подошел ближе, разглядывая старшего брата с тем странным благоговением, от которого Егору хотелось чесаться. — Слушай, Егор… — Андрей замялся, ковыряя носком ботинка лед. — А каково это? Ну, там, в Москве. В МГУ этом твоем. Бабушка говорит, ты там чуть ли не с министрами за одной партой сидишь. Неужели реально всё так… круто? Неужели тебе никогда не хочется просто всё это бросить и… ну, не знаю, в приставку поиграть весь день? Егор почувствовал, как внутри шевельнулся холодный ком. Слово «бросить» прозвучало как выстрел. Ему хотелось схватить Андрея за плечи и проорать: «Я и есть тот, кто всё бросил! Я сижу в этом болоте вместе с тобой!» Но вместо этого он привычно выстроил стену. Ложь отцу и Соне была защитой, а ложь Андрею — это был вопрос выживания. Андрей — это прямой провод к бабушке. Один лишний вдох, и все сказки Венского леса рухнут. — В МГУ… — Егор запнулся, подбирая слова, которые не были бы совсем уж враньем. — Там тяжело, Андрюх. Там ты как будто всё время на экзамене. Даже когда спишь. Это не «круто», а… ответственно. — Понятно, — вздохнул Андрей, и в его голосе прозвучало разочарование. — Короче, пахота. Мать говорит, если я школу завалю, то только в ПТУ. А я на тебя смотрю и думаю — может, ну его? Может, реально надо в Москву рвать, чтобы вот так, как ты… Чтобы все тобой гордились. Егор почувствовал тошноту. Мальчишка строил свою жизнь на его фальшивом фундаменте. Он видел в Егоре «флагман», за которым нужно идти, не подозревая, что флагман давно идет ко дну. — Ты на меня не смотри, — резко сказал Егор, и Андрей даже вздрогнул. — Не надо делать «как я». Делай так, чтобы тебе самому не тошно было в зеркало смотреть. Понял? — Да понял я, чего ты заводишься… — Андрей насупился. — Ты сам-то когда обратно в свою магистратуру? Бабушка говорит, скоро учеба начнется. — Уже началась, — Егор отвернулся, глядя на далекие огни города. — В институтах учёба с середины февраля… Они постояли еще минуту в этой неуютной, подмороженной тишине. Один прогуливал спорт, другой — жизнь. — Ладно, иди домой, — Егор несильно толкнул брата в плечо. — И на самбо сходи в следующий раз. Не ради матери, а чтобы просто на гаражах не мерзнуть. И… — он помедлил, — жвачку возьми. От тебя куревом несет, бабушка учует — инфаркт будет. Андрей замер, широко раскрыв глаза. — А ты откуда… — Оттуда же, откуда и ты, — Егор сунул ему в руку пачку «Орбита». — Мы же Рихтеры. Мы профессионально скрываем свои слабости. Бабушке ни слова. Он смотрел, как Андрей быстро убегает в сторону своего дома, и понимал: он только что закрепил свою ложь еще одним слоем. Теперь брат был не просто знатоком, а соучастником. Егор достал еще одну сигарету, но не зажег её. Фантомный звук лифта в ушах стал громче. *** Он шел к дому Сони через неосвещенные дворы, намеренно выбирая самые обледенелые участки. Ему хотелось поскользнуться, упасть, почувствовать резкую, настоящую физическую боль, которая заглушила бы это монотонное «дребезжание» в груди. Город вокруг казался декорацией к плохому триллеру. Фонари моргали, как веки умирающего. Подмороженная грязь под ногами хрустела так похоже на тот звук, с которым ломается тонкий пластик… «Мы профессионально скрываем свои слабости», — повторил он свои же слова, и его передернуло от отвращения. — «Нет, Андрюх. Мы профессионально треплем языком». *** Когда он зашел в квартиру Сони, там было слишком уютно. Пахло мандаринами и какими-то девичьими кремами. Соня сидела на диване с ноутбуком, и её спокойный, сосредоточенный вид стал последней каплей. — Как сходил? — спросила она, не поднимая глаз. — Бабушка обрадовалась? Егор не ответил. Он начал срывать с себя куртку, запутался в рукаве, рванул его с такой силой, что послышался треск шва. — Егор? Ты чего? Он швырнул куртку в угол. Она упала бесформенной кучей, из кармана вылетела и заскользила по ламинату зажигалка. — Ты знаешь, кто я, Сонь? — голос его сорвался на хриплый полукрик. Он заметался по комнате, как зверь в клетке. — Я не студент. Я не географ. Я не Рихтер. Я — аниматор! Я чертов аниматор в костюме успешного человека! — Успокойся, сядь… — Соня попыталась встать, но он замахал на неё руками, отстраняясь. — Не подходи! От меня воняет враньем и дешевыми сигами за 80 рублей! Я только что учил Андрея прятаться от того, чтоб его крёстная наша не спалила. Я даю мастер-классы по дезертирству, Соня! Бабушка смотрит на меня как на икону, а я… я смотрю на её руки и хочу сдохнуть, потому что знаю: когда она узнает правду, эти руки опустятся. И они опустятся из-за меня! Он ударил кулаком по стене — не сильно, но звук в тишине квартиры получился оглушительным. — Этот чертов туризм! — Егор схватился за голову, запуская пальцы в волосы. — Этот диплом, который я ненавижу! Эти лифты, которые я слышу каждую секунду! Я заперт, Сонь. Я из одной Башни переехал в другую, только калужскую, из хрущевок и бабушкиных пирожков. И здесь стены еще теснее! Он опустился на пол прямо в коридоре, привалившись спиной к входной двери. Его трясло. Это был не холод — это выходила накопленная за месяц в Калуге радиация лжи. — Я больше не могу, — прошептал он, глядя в пустоту. — Я так устал быть идеальным призраком. Я хочу, чтобы эта Башня наконец-то упала и раздавила меня, чтобы мне не нужно было завтра снова просыпаться «гордостью семьи». Соня тихо подошла и села на корточки напротив. Она не пыталась его обнять — она знала, что сейчас любое прикосновение будет для него болезненно. Она просто смотрела, как её «гений» рассыпается на части, и в февральской тишине было слышно только его прерывистое, свистящее дыхание. Она понимала, что сейчас Егор не просто кричит на неё или на себя — он пытается выблевать тот яд, которым кормил себя последние полгода. Егор сидел на полу, уткнувшись лбом в колени. Его дыхание понемногу выравнивалось, становясь тяжелым и хриплым. В прихожей было темно, только тусклый свет из комнаты падал на его сцепленные пальцы. — Знаешь, что самое страшное? — он поднял голову, и Соня увидела, что его глаза блестят от лихорадочного, сухого блеска. — Самое страшное — это то, что я всё ещё хочу быть тем, кем они меня считают. Я ненавижу этот проклятый шпиль, я ненавижу запах ГЗ, но когда бабушка говорит «наша гордость»… какая-то часть меня, самая жалкая и избитая, расправляет плечи. Это как наркотик, Сонь. Я ненавижу дилера, но я ползаю перед ним на коленях за очередную дозу их восхищения. Он ударил затылком о дверь, издав глухой, пустой звук. — Я профессиональный обманщик. Я обманул систему, поступив туда, где мне не место. Я обманул семью, сделав вид, что я — их триумф. А теперь я обманываю себя, думая, что «пересиживаю осаду». Нельзя пересидеть смерть, Сонь. А я там… — он махнул рукой в сторону окна, имея в виду Москву, — я там действительно умер. На том восьмом этаже. Сюда приехала только оболочка, набитая красными дипломами и враньем. Соня наконец медленно протянула руку и коснулась его колена. Егор не отпрянул, но его мышцы были каменными. — Ты не умер, Егор, — тихо сказала она. — Ты просто… разбился. А теперь пытаешься склеить себя старым клеем, который уже не держит. Нельзя склеить человека из ожиданий бабушки и чужих дипломов. — А из чего тогда? — он горько усмехнулся. — Если вынуть из меня МГУ, гордость Рихтеров и этот туризм, который я презираю… что останется? Пустое место? Парень, который курит за углом и боится собственной тени? В этот момент в тишине прихожей раздался резкий, назойливый звук. Телефон Егора, выпавший из кармана куртки, завибрировал на ламинате. Экран вспыхнул ярко-белым светом, разрезая полумрак. Егор замер. Этот звук — специфический сигнал уведомления из мессенджера — был ему слишком знаком. Так звенел только один чат. «Магистратура. Геофак. 1 курс». Он не хотел смотреть. Он ненавидел этот чат, где вечно обсуждали дедлайны, практику и сплетни кафедры. Но рука, повинуясь «фантомному рефлексу», сама потянулась к телефону. На экране светилось сообщение от Марка: «Ребят, внимание. Срочно. Деканат выкатил списки на отчисление тех, кто не вышел из академа или не закрыл доп. сессию до 15 февраля. Проверьте почту, там фамилии» — Что там? — Соня заметила, как изменилось его лицо. Егор смотрел на экран, и в отражении стекла его лицо снова стало мертвенно-бледным, как в тот декабрьский вечер. Он был в безопасности — его «броня» в виде официально оформленного академического отпуска до декабря 2020 года держала удар. Он был свободен от этой гонки еще полтора года, но само упоминание списков на отчисление подействовало как удар током по оголенному нерву. Пальцы, всё ещё подрагивая после вспышки ярости, открыли прикрепленный файл. Мелкий шрифт, сухая канцелярская таблица. Егор быстро пролистал её, ища глазами знакомые сочетания букв. Его фамилии там не было. Рихтер был «законсервирован» в своей лжи и в своем праве на отсутствие. Но в самой середине списка он наткнулся на имя, которое заставило его затаить дыхание. «…Капустина Марина — отчисление за академическую неуспеваемость (неявка на пересдачу)». Она была единственным «живым» человеком в группе, тем самым голосом здравого смысла, который напоминал, что за пределами курсовых существует мир, где люди любят друг друга просто так. И вот её имя в списке на отчисление. Егор смотрел на её фамилию, и в памяти всплыл тот день в декабре. День, когда он сам подписывал заявление на академ. Он помнил Марину в коридоре. Крачковский не допустил её до сессии. Просто закрыл перед ней дверь, за которой осталась её надежда вытащить мать, её право на достойную жизнь, её Углич, ради которого она вгрызалась в каждый зачет. Егор почувствовал, как к горлу подкатывает новый приступ тошноты, но на этот раз не от вранья, а от жгучего стыда. Марина всегда поддерживала его, видела в нем человека, а не «гения». Она давала ему тепло, ничего не требуя взамен. Теперь он сидит здесь, защищенный своим академом, своим «правом на возвращение», своей уютной калужской легендой. А Марина — там, в Угличе, у постели больной матери, с клеймом «отчислена». У неё нет академа. — Крачковский её убил, — Егор сжал телефон так, что побелели костяшки. — В тот день, когда я бежал, она просто перестала бороться. Она была самым сильным человеком из всех нас, Сонь. Если даже она… если даже Марина не выдержала… Башня не просто перемалывает людей, она выплевывает лучших. Тех, у кого есть сердце, тех, кто цепляется за близких, тех, кто не умеет идти по головам. Марина ушла из Башни, потому что её эмпатия и честность были там чужеродными телами. Егор поднялся с пола. Его больше не трясло. Ярость сменилась какой-то ледяной, отчетливой ясностью. Список на экране телефона погас, но фамилия «Астахова» осталась выжженной на сетчатке. — Она была моим единственным доказательством, что там можно остаться человеком, — сказал он, глядя в окно на ночную Калугу. — Теперь этого доказательства нет. Егор смотрел на экран, и фамилия «Капустина» жгла ему глаза. Ошибка в памяти, секундное замешательство — всё это исчезло. Это была Марина. Та самая Марина Капустина, которая вечно пахла домашним уютом и честностью. Для Егора Марина была не просто однокурсницей. Она была его мерилом нормальности. Если он сам был «сложным» Рихтером с претензией на гениальность, то Марина была самой сутью жизни: она вгрызалась в учебу ради мамы, она терпела Башню не ради амбиций, а ради выживания. И то, что Крачковский — этот лощеный палач от науки — не допустил её до сессии в тот самый день, когда Егор подписывал свой академ, казалось Егору высшей несправедливостью. Он открыл их диалог. Пальцы едва слушались. Егор: «Марин, привет. Увидел списки в конфе группы… Капустина М. П. — отчислена. Черт, Марин, мне так жаль. Скажи, что ты в порядке. Как ты? Как мама?» Он нажал «отправить». Сердце бухало где-то в горле. Он вспомнил её в декабре: она тогда не рыдала, не швыряла зачетку. Ответ пришел быстро. Марина всегда отвечала сразу, будто боялась, что собеседник передумает с ней говорить. Марина: «Привет, Рихтер! Не переживай ты так, я уже отплакала своё ещё в декабре. Мама болеет, я сейчас нужнее здесь, в Угличе. Знаешь, я когда приказ увидела, мне даже легче стало. Как будто дверь, в которую я билась головой, наконец-то исчезла. В Москве всё равно воздуха не было, один бетон. А здесь снег чистый». Егор перечитал сообщение трижды. Каждое слово Марины было как пощечина его собственной лжи. Она — отчислена, у неё нет легенды для бабушки. Она просто вернулась в свой Углич к больной матери. Она проиграла Башне сегодня официально, но при этом осталась целой. Марина: «А ты как? Всё ещё в Калуге? Не кури там много, я же знаю, ты когда нервничаешь — дымишь как паровоз. Береги себя, Егор. Ты хороший. Просто не дай им убедить тебя, что ты — это только твои оценки». Егор выронил телефон на колени. — Она меня жалеет, — прошептал он Соне, и его голос надломился. — Сонь, её выкинули с моей магистратуры МГУ, у неё мать прикована к постели, а она… она пишет мне, чтобы я не курил. Он снова почувствовал тот самый «жест призрака» — рука дернулась к карману, ища пропуск, но на полпути замерла. Марина из Углича больше не нуждалась в пропусках. Она была дома. А он, Егор Рихтер, со всеми своими дипломами и «магистратурами», всё ещё стоял на коленях перед призраком Башни, боясь признаться бабушке, что он — такой же «отчисленный» от жизни, как и все остальные. — Она свободнее меня, — добавил он, закрывая лицо руками. — Она хотя бы не врет. *** Егор не выдержал. Текстовые сообщения казались слишком плоскими, слишком стерильными для той боли, что клокотала в груди. Он нажал на значок видеовызова, и сердце замерло в ожидании. Экран мигнул, пошел «снег» плохого интернет-соединения, и наконец в прямоугольнике света появилось лицо Марины. Она сидела на фоне старых, узнаваемых обоев в цветочек. Свет в комнате был тусклым, желтоватым — в Угличе явно экономили электричество или просто любили полумрак. Марина была в старой байковой оранжевой кофте, волосы небрежно собраны в пучок, под глазами залегли тени, каких Егор не видел у неё даже в самую лютую сессию. — Привет, Рихтер, — она улыбнулась, и эта улыбка, слабая и усталая, прошила его насквозь. — Ну ты чего, как привидение? У вас в Калуге что, совсем света не дают? Егор молчал несколько секунд, во все глаза глядя на неё через экран. На заднем плане послышался глухой, прерывистый кашель — тяжелый, старческий. Марина на секунду обернулась, её лицо стало сосредоточенным, но тут же снова повернулось к камере. — Мама спит, — шепотом пояснила она. — Прости, я не могу громко. — Марин… — Егор наконец обрел голос, но тот звучал как чужой. — Я списки видел. Я… я не знаю, что сказать. — А что сказать, — Марина просто кивнула, без злобы, просто констатируя факт. — Крачковский любит науку, Егор. А людей он не очень любит. Знаешь, когда он мне в декабре сказал, что недопуск — это окончательно, я сначала хотела в ноги ему упасть. А потом посмотрела на его туфли — такие чистые, начищенные… и поняла, что я в его кабинет только грязь принесла. Угличскую грязь. Она коротко рассмеялась, и этот смех был страшнее слез. — Я помню, как шмотки собрала, приехала домой, Егор, когда мы с тобой разошлись там у ГЗ, и три дня просто смотрела в потолок. А потом мама позвала, пить попросила. И всё. Как отрезало. Знаешь, здесь, в Угличе, МГУ кажется вообще каким-то мультфильмом. Красивым, страшным, но ненастоящим. А вот лекарства по расписанию и дрова для печки — это по-настоящему. Я же в своём доме живу. Егор почувствовал, как его «идеальная» калужская жизнь, его ложь бабушке и его чистые руки начинают казаться ему чем-то постыдным. — Марин, я ведь тоже… — он запнулся. Ему хотелось признаться, что он в академе, что он сломался. Но перед лицом её реальной, неприкрытой катастрофы его «академ» выглядел как привилегия богатого мальчика. — Я знаю, Егор, — Марина мягко посмотрела на него через камеру, и её взгляд был таким пронзительным, будто она видела его насквозь через сотни километров. — Ты в декабре был похож на стекло, по которому уже трещина пошла. Я ведь тогда вообще подумала, что ты снова с окна выйти хочешь. Хорошо, что ты уехал. Если бы ты остался, Башня бы тебя просто… выпила. — Тебя она вообще выплюнула, — глухо отозвался он. — Ну и пусть, — она тряхнула головой. — Зато я живая. И ты живой. Слышишь? Посмотри на меня. Егор поднял взгляд на экран. — Диплом — это просто бумага, Рихтер. Красная, синяя — плевать. Мама вчера меня узнала, улыбнулась впервые за неделю. Вот это — диплом. А Крачковский… пускай он захлебнется своей географией туризма. У меня уже есть диплом туризма. Я вот на работу устроилась — экскурсоводом. — А я всё не могу найти, — отозвался Егор. Они ещё немного поговорили, затем связь начала прерываться, лицо Марины рассыпалось на пиксели. — Егор, мне идти надо, мама проснулась, — её голос стал тише. — Не мучай себя. Ты лучший из всех, кого я там встретила. Самый настоящий. Не дай им превратить тебя в робота. Слышишь? — Слышу, — выдохнул он. — Пока, Рихтер. Курить бросай. Я уже на пол пути. Экран погас. Егор остался в темноте прихожей, сжимая в руке телефон, который еще хранил тепло её голоса. Он посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. Марина Капустина из Углича, отчисленная, нищая, привязанная к больной матери, только что дала ему больше сил, чем все его красные дипломы и гордые фамилии. — Она свободнее меня, — повторил он, оборачиваясь к Соне. — Сонь… она потеряла всё, но она не потеряла себя. А я сохранил всё, но я пустой. После звонка Марине в квартире Сони стало слишком тесно от невысказанных слов. Воздух казался густым, наэлектризованным правдой, которую Егор только что коснулся через экран телефона. — Пойдем, — глухо сказал Егор, — а то у меня никотиновое голодание. — Пойдем, — отозвалась Соня. Она не спрашивала «куда» и «зачем». Она видела, что его «башню» снова шатает, и единственный способ не дать ей рухнуть — это доза никотина. Они вернулись на кухню, не включая основной свет. Хватило тусклой диодной ленты над столешницей и синеватого отсвета от окна, за которым Калуга окончательно застыла в февральской коме. Соня молча приоткрыла створку окна. В щель тут же ворвался ледяной воздух, заставив шторы дрогнуть, а Егора — поежиться. Он сел на табуретку, горбясь, как старик, и выложил на стол пачку и зажигалку. Этот кухонный ритуал был их общим убежищем. Здесь, среди немытых кружек и запаха мандариновой корки, Башня МГУ казалась чем-то бесконечно далеким. Егор достал пачку. Его движения были механическими, точными. Он протянул сигарету Соне, затем взял себе. Чиркнуло колесико зажигалки — резкий, почти агрессивный звук в тишине подъезда. Огонек на секунду выхватил его лицо: скулы стали острее, а в глазах застыла та самая «географическая» отстраненность, когда он смотрел не на город, а сквозь него. Они закурили одновременно. Два огонька синхронно вспыхнули в полумраке. Для Егора это не было удовольствием. Это была физиологическая потребность «прибить» себя к полу. Горький дым обжег горло, и это была честная, контролируемая боль — в отличие от той, что осталась после разговора с Мариной. — Капустина — молодец, — выдохнул он вместе с дымом. — Она сожгла мосты и греется у костра. А я… я пытаюсь эти мосты подкрашивать, чтобы издалека казалось, будто они еще стоят. Соня прислонилась плечом к стене. Она курила иначе — медленно, прикрыв глаза, как будто это была её единственная возможность легально помолчать рядом с ним. — Ты не можешь просто всё сжечь, Егор, — тихо сказала она. — У тебя там бабушка с её немецким фарфором и отец, который в тебя верит как в бога. Марина в Угличе одна, ей терять нечего, кроме мамы. А за твоей спиной — целый полк тех, кто ждет победы. — Это и есть моя Башня, Сонь, — он стряхнул пепел в пепельницу, стоявшую на столе. — Не только ГЗ на Воробьевых горах. Моя Башня — это их ожидания. Я кирпич за кирпичом сам её строил. Красный диплом — фундамент. Магистратура — шпиль. А теперь я сижу в подвале этой постройки и боюсь, что если я вытащу один кирпич — просто скажу правду, — вся эта конструкция накроет и бабушку, и отца, и Андрея, и крёстную, и всех. Егор привык учиться. Школа, университет — это понятные рельсы. Магистратура была легальным способом отложить встречу с реальностью. Он пошёл в МГУ, потому что это был самый престижный способ «продлить детство» и подтвердить статус фамилии Рихтер. Егор посмотрел на Соню. В тусклом свете лампы её профиль казался высеченным из камня. — Марина сказала, что я «тонкий», — Егор криво усмехнулся, затягиваясь в последний раз. — Тонкие ломаются быстро. Но я, кажется, не сломался, я просто… треснул. И сквозь эти трещины теперь постоянно сквозит. Он потушил окурок, тщательно вминая его в пепельницу. Жест был нервным, окончательным. — Знаешь, о чем я подумал, пока мы курили? — он повернулся к Соне. — Марина там, в Угличе, сейчас настоящая. Даже если она отчислена, она — Капустина. А я здесь — Рихтер, но я — фантом. Завтра я пойду ногами и поищу работу. Настоящую. Пусть в туризме, пусть где угодно, где платят деньги. Мне нужно перестать быть «студентом в академе» и стать просто человеком. Хотя бы на восемь часов в день. — Егор, завтра воскресенье, куда ты пойдёшь? — Соня докурила. — Не знаю… — нервно сказал Егор, вдруг потянувшись за второй сигаретой. Егор замер с зажигалкой в руке. Воскресенье. День, когда мир замирает, а семьи собираются за обедом. Для него это означало еще двадцать четыре часа пытки безделием под надзором бабушкиных ожиданий. Соня посмотрела на него — серьезно, без тени улыбки. — Но если я не начну что-то делать руками, я сойду с ума от звука этих лифтов в голове. Марина… — он выпустил струю дыма в сторону открытого окна. — Она сказала, что когда увидела себя в списках, ей стало легче. Понимаешь? Человека вышвырнули в никуда, а она вздохнула. Соня встала и пошла включить свет, потому что было ощущение, что они в каком-то траурном зале: «Может хоть так на него светлые мысли снизойдут?». Резко зажёгшийся свет немного ослепил Егора, который инстинктивно зажмурил глаза. — Потому что ей больше не нужно доказывать, что она — «элита», Егор. Ей не нужно соответствовать твоему Крачковскому или чьим-то ожиданиям. У неё теперь есть только она сама и больная мать. Это страшно, но это — правда. — Правда, — Егор горько усмехнулся и стряхнул пепел в щербатую керамическую чашку, служившую им пепельницей. — А я сижу здесь, в твоей кухне, и чувствую себя гребаным Штирлицем в тылу врага. Бабушка печет пироги для «великого ученого», отец думает, что меня «отправили» в академ, Андрей смотрит на меня как на героя… А я смотрю на Марину и завидую её отчислению. У неё есть право на провал. А у Рихтеров — нет. У Рихтеров только «вперед и вверх», даже если там, наверху, уже давно нет кислорода. Он замолчал, глядя, как дым перемешивается с морозным паром из окна. — Знаешь, о чем я подумал? — он поднял на Соню глаза, и в них была какая-то пугающая решимость. — Я ведь ни дня не хотел этого туризма. Я пошел туда, потому что на историю не хватило баллов, а в МГУ — потому что «я это уже знаю». Я всю жизнь шел по пути наименьшего сопротивления, прикрываясь громкими именами. А Марина шла через ад ради других. Он резко потушил сигарету, не докурив её до середины. *** На кухонном столе у Сони лежал обычный перекидной календарь — из тех, что дарят в аптеках или почтовых отделениях. Дешевая глянцевая бумага, пестрые картинки. Егор смотрел на него сквозь сизый слой дыма, и цифры казались ему надгробными надписями. — Февраль заканчивается, — голос Егора прозвучал на пустой кухне как сухой треск льда под ногами. — Скоро весна. Он произнес слово «весна» с таким отвращением, будто это был диагноз. В МГУ весна означала начало полевых практик, подготовку к экспедициям, оживление в коридорах ГЗ. В Калуге весна означала только одно: лед сойдет, обнажив всю ту гниль и грязь, которую зима так заботливо прикрывала три месяца. Егор протянул руку и коснулся пальцем даты. Подушечка пальца была желтой от никотина — стойкое пятно, которое не отмывалось никаким мылом. Декабрь сожрал его волю. Январь выпил остатки сил в попытках скрыть правду. Февраль… Февраль просто прошел мимо, оставив его стоять на том же самом углу, за тем же самым домом, с той же самой ложью на языке. — Три месяца, — прошептал он. — Девяносто дней я просто… дымлю. Он вдруг осознал страшную вещь: время для него перестало быть линейным. Он не двигался вперед. Он был как заезженная пластинка, которая застряла на одном и том же такте — в тот момент, когда Крачковский закрыл перед Мариной дверь, а он, Егор, малодушно сжимал в кармане свой пропуск. Он никак не мог стать «нормальным», потому что восстановление требует перемен, а Егор панически боялся любых движений. Каждое утро он просыпался в 2018-м. Каждую ночь он засыпал в коридорах Башни. Февраль на календаре был для него личным оскорблением. Мир вокруг нагло продолжал вращаться. Соня ходила на работу. Бабушка пекла блины к Масленице. Андрей прогуливал самбо. Жизнь текла, бурлила, ошибалась — она была живой. А Егор был музейным экспонатом в вакуумной упаковке «академического отпуска». «Я как тот мамонт в вечной мерзлоте», — подумал он, стряхивая пепел. — «Снаружи кажется, что я целый. Красивый Рихтер с красным дипломом. А внутри — мертвые клетки и застывшая кровь. И если я сейчас оттаю… я просто превращусь в жижу». Он резко перелистнул страницу календаря. МАРТ. Картинка с подснежниками выглядела как издевка. Март требовал действий. Март требовал снять пальто и показать миру свою худобу и дрожащие руки. Егор посмотрел на свои пальцы. Снова потянулся к пачке. — Ещё одна, — сказал он пустоте. Он зажег сигарету, и в этом маленьком огоньке на мгновение отразилась вся его жизнь: короткая вспышка, много дыма и быстро остывающий пепел, который никому не нужен. Он не восстановил свою голову и душу не потому, что не мог. А потому, что боялся увидеть, что останется от Рихтера, когда закончится зима.