Глава XLVII. Коляда

6 января 2020 года, г. Калуга Зимние каникулы в панельке на Социалистической оказались не заслуженным отдыхом, а тягучим, липким бездельем, которое разъедало Егора изнутри. В школе тишина, Соня уехала к подруге в Тулу, и Егор остался один на один с телевизором и своими мыслями, которые в пустой квартире множились, как плесень в сыром углу. Он сидел на диване, завернувшись в плед с цыганскими розами, и бесцельно щелкал пультами. На экране мелькали лица, огни, новости. — «...В Китае появился новый вирус, — вещал диктор на фоне кадров из какого-то затуманенного азиатского мегаполиса. — 31 декабря 2019 года Всемирная организация здравоохранения была проинформирована об обнаружении случаев пневмонии в Китае... Патоген оказался новым коронавирусом 2019-nCoV...» Егор криво усмехнулся и нажал на кнопку переключения. — Совсем журналисты с ума сошли, — пробормотал он в пустоту комнаты. — Пургу гонят уже не стесняясь. Какой еще вирус? Лишь бы праздники людям испортить страшилками. В Китае у них пневмония... У нас тут в Калуге полшколы с ОРВИ лежит, и ничего, ВОЗ не звоним. На следующем канале шел повтор «Голубого огонька». Киркоров и Басков искрились фальшивым весельем, серпантин падал на столы с пластиковыми фруктами. Этот экранный праздник казался Егору издевательством. Он выключил телевизор и, накинув старую куртку, вышел на балкон. Январский воздух был колючим. Город внизу жил своей жизнью: где-то во дворе бахали остатки петард, слышался смех, скрип снега под подошвами прохожих. Люди гуляли, праздновали, верили в «новое счастье». — Вот все гуляют... — Егор чиркнул зажигалкой. Дым поплыл в темноту. — А я сижу тут в одиночестве, как сыч в дупле. Мысли неминуемо свернули на февраль. Комиссия. Лицо Крачковского — бледное, холеное, беспощадное. — Вот отчислят меня из МГУ... — произнес он вслух, и голос его дрогнул. — И что дальше? В голове всплыло слово, короткое и тяжелое, как удар сапога: Армия. Егора натурально замандражировало. Он представил, как его — магистранта, историка, человека, который знает наизусть цитаты Августина и даты всех соборов — бреют налысо. Как его субъектность, которую он так бережно выстраивал, упаковывают в камуфляж и заставляют красить траву или чистить картошку под мат прапорщика. — Я не хочу... — прошептал он, чувствуя, как холодный пот прошибает под курткой, несмотря на мороз. — Я не могу в армию. Я там просто... я там сломаюсь через неделю. Перед глазами возникла картина: он стоит в строю, такой же безликий, как кирпич в стене Башни, от которой он так бежал. Только там была «золоченая камера», а здесь будет просто — камера с решетками на окнах казармы. Весь его протест, все его «Maranatha», вся его борьба за правду — всё это захлебнется в армейском уставе. Он судорожно затянулся, стараясь унять дрожь в руках. Страх перед неизвестным китайским вирусом был ничем по сравнению со страхом перед российской призывной комиссией. — Господи, только не это, — Егор прижался лбом к балконному остеклению. Он посмотрел на свои ладони. Полосы от шпагата зажили, но теперь внутри него росла новая, гораздо более глубокая рана — ожидание приговора, который может навсегда стереть учителя истории Егора Рихтера, превратив его в «рядового №...». За окном пошел мелкий, злой снег, словно подтверждая: самая длинная ночь прошла, но настоящие холода еще впереди. Егор судорожно затушил сигарету о край консервной банки, едва не обжегшись. Сквозь мутное стекло четвертого этажа он отчетливо разглядел внизу знакомую фигуру в куртке нараспашку — Коля, ученик восьмого класса, шел в окружении стайки девчонок. В руках у них были какие-то блестящие пакеты и самодельная звезда. Колядовальщики. И, судя по траектории, они целенаправленно сворачивали к его подъезду. — Капец! — зашептал Егор, бросаясь в ванную. Сердце колотилось уже не от страха перед армией, а от жгучего стыда. Образ «интеллигентного учителя» мог рассыпаться в прах, если Коля застанет его в пледе с розами, заспанным и пахнущим дешевым табаком. Егор лихорадочно плеснул в лицо холодной водой, почистил зубы, бешено работая щеткой, и схватил расческу. Он быстро причесал растрепанные волосы и аккуратно подправил небольшую бородку, которая за каникулы стала выглядеть чересчур «академически-запущенной». — Ещё не хватало, чтоб ученики меня тут видели с запахом табачища и в обличье городского сумасшедшего, — пробормотал он, натягивая чистую темно-синюю футболку. Дверной звонок прозвучал как выстрел. Егор метнулся на кухню, загреб со стола огромную горсть конфет «Мишка косолапый» (запас Сони), схватил пару крупных мандаринов и, помедлив секунду, выудил из кошелька сторублевую купюру. Глубоко выдохнув и нацепив маску спокойного достоинства, он открыл дверь. На пороге стояла пестрая толпа подростков — человек восемь, все из параллели восьмых-девятых классов. В центре, с самым развязным и одновременно сконфуженным видом, возвышался Коля. — Ой... — Коля осекся на полуслове, и его челюсть едва заметно поползла вниз. — Здравствуйте, Егор Альбертович... — Здравствуйте, — максимально ровным голосом ответил Егор, внутренне торжествуя, что успел сменить плед на футболку. Группа замялась, но девчонки, более бойкие в таких делах, тут же подхватили заготовленный мотив. Коля, быстро сообразив, что отступать некуда, запел вместе с ними, бася невпопад: — Колядуем, колядуем! От семьи к семье кочуем! Мы расскажем вам стишки, Вы нам дайте пирожки! Ну, а лучше бы монет — Сами купим мы конфет! А ещё орехов горстку, И вина возьмем напёрсток! На последней строчке Егор не выдержал и по-доброму усмехнулся: — Ну, для вина вы дюже молодые, а для конфет и мандаринов — в самый раз. Одна из девочек, кажется, из 9-го «Б», с готовностью подставила раскрытый полотняный мешочек. Егор щедро высыпал туда сладости, положил мандарины и аккуратно пристроил сверху сторублевку. Коля всё еще смотрел на него с нескрываемым любопытством, озираясь на облупленные стены подъезда и старую дверь квартиры. — Егор Альбертович, а я и не знал, что вы тут, на Социалистической, живёте... — протянул он. — Это ж мой двор почти. — Мир тесен, Николай, — философски заметил Егор. — Всё бывает. Колядуйте, ребя, потом расскажете... — Ну... это... С наступающим вас Рождеством тогда! — Коля шмыгнул носом и неловко кивнул. Остальные ребята заулыбались, чувствуя, что их историк сегодня в хорошем расположении духа. Уходя к лестнице, они дружно, вразнобой затянули финальную песню, и их голоса гулко разнеслись по пустому подъезду: — Приходила коляда накануне Рождества! Коляда пришла, Рождество принесла! — Спасибо! — крикнули они хором уже с площадки третьего этажа. Егор закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Мандраж отступил. На душе стало странно тепло. В этой грязной пятиэтажке, среди запахов старой отделки и сырости, он вдруг перестал чувствовать себя «инопланетным артефактом». Он был соседом. Он был частью этого двора. Он вернулся в комнату, посмотрел на Хозяйку Медной горы и подумал: «Может, армия — это всё-таки не самое страшное. Самое страшное — это когда к тебе некому прийти поколядовать». *** Ночь с 6 на 7 января в однушке на Социалистической была наполнена синим мерцанием старого телевизора. Егор сидел на полу, привалившись спиной к дивану, и бесцельно листал каналы, пока не наткнулся на прямую трансляцию из храма Христа Спасителя. Камера плавно скользила по золоту окладов, тяжелым паникадилам и лицам официальных лиц в первых рядах. Егор криво усмехнулся, вспомнив свой прошлый год в Москве. Тогда он, еще полный надежд и столичного лоска, попытался зайти в этот храм. Но бдительная охрана на входе, окинув его взглядом, полным праведного гнева, указала на его рваные на коленях джинсы. «Не положено, молодой человек. В святое место — и в таком непотребстве». Сейчас он смотрел на этот блеск из Калуги и чувствовал странную дистанцию — словно смотрел кино про другую планету. Внезапно телефон на ковре коротко вздрогнул. Кирилл: (фотография) Егор открыл чат. На снимке, сделанном явно наспех, был запечатлен Троицкий храм на Воробьевых горах — маленький, уютный, окруженный заснеженными деревьями, он казался игрушечным на фоне громады Башни. Кирилл: «С православным Рождеством. От друга-атеиста другу-католику». Егор от удивления даже про вирус забыл. Пальцы быстро застучали по кнопкам: Егор: «Ого! Ты чего это в церкву пошёл?» Ответ пришел почти мгновенно. Кирилл: «Надоело сидеть в четырёх стенах. В ГЗ сегодня воздух такой плотный, что его резать можно. Вышел прогуляться, дошел до смотровой, а там колокола звонят. Вспомнил, как родители в детстве таскали ночью слушать заунывную мелодию. Зашел погреться... А она, знаешь, не такая уж и заунывная. Что-то в этом есть. Народу много, пахнет хвоей, и все как будто притихли. Даже дышать легче стало». Егор улыбнулся, глядя в экран. В этом признании Кирилла было больше веры, чем во всей трансляции из храма Христа Спасителя. Егор: «Это ты на мессе ещё не был, там вообще в осадок выпадешь». Кирилл: «Нет уж, избавь. Я боюсь, что тогда я вообще личность потеряю) Мне и этого захода хватило, чтобы почувствовать себя как-то... неправильно. Слишком много человеческого тепла на квадратный метр, я к такому не привык. Пойду обратно в свою келью, пока окончательно не размяк». Егор отложил телефон и снова посмотрел на экран телевизора. Хор пел «Рождество Твое, Христе Боже наш...», но Егор слышал не только певчих. Он слышал, как там, в Москве, под тенью огромного шпиля, его друг — колючий, закрытый, изломанный Кирилл — стоял среди людей и просто дышал ладаном, вспоминая маму и папу. В этой переписке было больше Рождества, чем в любом официальном торжестве. — С Рождеством, атеист, — прошептал Егор, глядя на Хозяйку Медной горы. — Глядишь, к Пасхе и до мессы дойдем. *** Январь в Калуге не баловал мягкостью: после Рождества ударили сухие, трескучие морозы. 13 января Егор шел к школе, пряча лицо в высокий воротник пуховика. Снег под ногами не просто хрустел — он взрывался короткими, колючими звуками. Первый рабочий день после каникул всегда пахнет одинаково: смесью хлорки, подгоревшей каши из столовой и легким перегаром от праздничного настроения техничек. Но сегодня к этому букету добавился новый, странный оттенок — резкий, медицинский запах спирта и дешевого антисептика. У входа в школу Егор столкнулся с Колей. Тот стоял на крыльце, по старой привычке распахнув куртку, и что-то увлеченно рассказывал парням из 9-го «Б». Увидев Рихтера, Коля на мгновение осекся. Егор невольно вспомнил синее мерцание подъезда, мешочек с конфетами и нескладное «Коляда пришла». Их взгляды встретились. Это был короткий, почти заговорщический момент — признание того, что теперь между ними есть общая тайна. Тайна о том, что учитель истории живет в соседней пятиэтажке, курит на балконе в пледе и дает сто рублей на конфеты. — Здравствуйте, Егор Альбертович! — Коля кивнул, и в его голосе не было привычного вызова. Наоборот, прозвучала какая-то новая, почти мужская солидарность. — Здравствуй, Николай. Застегнись, простудишься, — спокойно ответил Егор, проходя мимо. — Да мне вирус не страшен, — хохотнул Коля вслед, подмигнув своим. — Я закаленный! Егор поднялся на второй этаж и толкнул дверь лаборантской. Там стоял гул, не похожий на обычное обсуждение планов и двоек. В центре комнаты завуч, Юлия Александровна, размахивала какой-то распечаткой, густо исчерканной красным маркером. — ...и я говорю, Раиса Ивановна, это же абсурд! — кипятилась завуч. — Пришло распоряжение из управления. Каждые два часа протирать ручки дверей и подоконники. А где я столько дезраствора возьму? У нас в бюджете на мыло-то едва хватает! — Опять этот грипп китайский? — подала голос Татьяна Николаевна, не отрываясь от проверки тетрадей. — В новостях вчера говорили, что в Ухани уже целый госпиталь за неделю построили. — Пугают они нас, — отмахнулась Соня, которая пришла раньше брата, помешивая чай. — Обычный сезонный подъем. Но распоряжение есть распоряжение. Санобработка, масочный режим для столовой... Егор, что вы на пороге замер? Егор подошел к столу, снимая шарф. На его столе лежала служебная записка: «О мерах по предотвращению распространения...». Слово «коронавирус» там еще не фигурировало, но общая тональность документа была тревожной, сухой и бюрократически-неумолимой. — Ты тоже считаешь, что это пурга, Егор? — Завуч посмотрела на него. — Журналисты любят хайп, — ответил Егор, вспоминая свои мысли на диване. — Но ручки дверей протереть не помешает. В истории всегда так: сначала все смеются, а потом... — он замолчал, вспоминая эпидемии чумы. — А потом карантины и холерные бунты? — хмыкнула завуч. — Ну уж нет. В Калуге такого не будет. У нас тут свой микроклимат. Егор сел за стол и открыл журнал 8-го «А». За окном снова пошел снег, засыпая город, который еще не знал, что эта «пурга» скоро превратится в бурю, способную закрыть границы, школы и саму Башню МГУ. А пока... пока Егор просто готовился рассказывать детям про историю, чувствуя на губах вкус рождественских мандаринов и странное, необъяснимое предчувствие великих перемен.