Глава LIII. Бойся своих желаний

Начало февраля в Калуге выдалось серым и колючим. Снег на Социалистической превратился в грязный бетон, а небо нависало над пятиэтажками так низко, что казалось — протяни руку и коснешься холодного свинца. Кирилл сидел на кухне, подтянув ноги к груди прямо на табурете. Перед ним светился экран старого ноутбука Егора. Указательный палец замер над кнопкой обновления страницы. Пост, который он выложил в день их «побега», был заблокирован — «по требованию правообладателя» или по жалобе за «клевету», Кирилл даже не стал вчитываться. Резонанс, на который он так яростно рассчитывал в туманном декабре, не прошел — он просто выветрился, как запах дешевого газа. В личке висели всего два сообщения от каких-то абитуриентов из провинции: «Это правда про факультет? Мы подавать хотели…». Кирилл коротко печатал: «Да. Ищите другое место». И закрывал вкладку. Пальцы привычно вбили адрес сайта МГУ. Главная страница встретила его стерильным блеском и пафосными заголовками. Кирилл проскроллил вниз и замер. «Торжество академической мысли: Профессор В. П. Крачковский выступил с пленарным докладом на международной конференции в Тегеране…» На фото Крачковский сидел в президиуме — вальяжный, в идеально отглаженном костюме, с той самой едва уловимой улыбкой хозяина жизни. На заднем плане золотился герб, а за окном зала угадывались очертания другой, но такой же незыблемой архитектуры. Башня стояла. Она не пошатнулась от их крика. Она была всё так же холодна, неприступна и совершенно равнодушна к судьбе двух лаборантов, которые решили, что могут её обрушить. В кухню зашел Егор, на ходу натягивая свитер. Он заглянул в монитор через плечо Кирилла, увидел лицо профессора и замер. Тишина затянулась. — Ну вот и всё, — негромко произнес Кирилл, не отрывая взгляда от фото. — Доклад. Конференция. Репутация чиста, как альпийский снег. Мы просто… помехи в эфире, Рихтер. Нас выключили, и никто не заметил. Егор отошел к подоконнику, глядя, как во дворе девушка пытается откопать машину. — А ты хотел, чтобы Башня рухнула в тот же день? — Егор обернулся. — Она пятьдесят лет стояла и еще сто простоит. Это не игра в «царя горы», Кирюх. Мы оттуда не ушли — мы оттуда вышли. Сами. — Это дает горькое послевкусие, — Кирилл закрыл крышку ноутбука с сухим щелчком. — Чувство, что всё было зря. Весь этот пафос с «отроками». — Не зря, — отрезал Егор. Он подошел к столу и положил руку на плечо друга. — Для Крачковского — может и зря. А для тебя? Ты больше им ничего не должен. Это и есть выход из игры. Штурмовать эту крепость — значит признавать, что она тебе нужна. А нам она больше не нужна. Кирилл промолчал, рассматривая свои руки. Костяшки почти зажили, остались только тонкие розовые шрамы. Егор продолжал: — Я говорил с Евфросинией. В школе нужен историк. По моей рекомендации тебя возьмут сразу. Диплом у тебя есть, хоть и без этой их золотой печати. Пойдешь? Кирилл горько усмехнулся, глядя на пустую чашку. — Я? Из «Экоросса» — в калужские коридоры? Буду учить детей контурные карты раскрашивать? — Будешь учить их не бояться, — мягко поправил Егор. — Это поважнее климатологии будет. Пока я буду в сапогах, Соне нужна помощь. Да и школе человек нужен… настоящий. Не мраморный. Кирилл посмотрел в окно. Там, внизу, девушка наконец завела мотор, и старая машина окуталась облаком сизого дыма. — Я подумаю, — наконец выдохнул он. — Не обещаю, Рихтер. Но я подумаю. Егор кивнул, понимая, что для человека, который всю жизнь метил в шпиль, согласиться на обычную школу — это тоже своего рода печь. Но пламя в ней уже не обжигало. Оно просто светило. *** Февральское небо над Калугой внезапно расчистилось, выплеснув на город пронзительную синеву. Егор и Кирилл стояли на остановке, щурясь от яркого света. Судьба была определена. «Вот я и закончил учебу в МГУ», — думал Егор. — «Диплом КГУ, впереди — три месяца до призыва. Я теперь просто учитель, который ждёт своей очереди в строй. Год — это не страшно. Но что будет, когда я вернусь в эту школу? Останусь ли я тем же Рихтером, или эта синева выгорит во мне дотла?» Кирилл стоял рядом, засунув руки в карманы. Шрам на зашитой брови теперь останется с ним навсегда — его личная метка изгнанника. «Вот я и в Калуге», — мысли Кирилла текли в такт оседавшему на ресницах инею. — «Никогда не думал, что окажусь здесь. Проигравший, положивший юность на алтарь Башни… Но этот белый калужский снег мне сейчас роднее, чем мрамор ГЗ. Там я был деталью механизма. А здесь я — просто Кирилл. Избитый, нищий, но живой». Подошел ПАЗик. Егор кивнул другу: — Ну что, поехали на рынок тебе вещи хоть купим, а то моё тебе оверсайз. — Поехали, — отозвался Кирилл. Они зашли в автобус, и он покатил по Социалистической. Башня осталась за горизонтом, скрытая кривизной земли. А здесь светило солнце — такое яркое, что хотелось верить: весна наступит. Автобус, дребезжа на обледенелых стыках, увозил их вглубь Калуги, оставляя позади вокзал, призраки московских электричек и холодный блеск Башни, которая отсюда, из калужского полдня, казалась не более чем застывшим в тумане миражом. Над городом стояло то самое редкое, пронзительно-синее небо, в котором не было места ни идолам, ни золоту, а только чистому свету и ожиданию неизбежной весны. Егор смотрел на свои руки, сохранившие запах школьного мела, Кирилл — на свои, помнящие холод малахита, и оба они кожей чувствовали: печь наконец остыла. *** Обледенелый асфальт на остановке блестел под мутным февральским солнцем. Вдалеке послышался надрывный рев мотора, и из-за поворота, покачиваясь на ухабах, выкатил старый рыжий «пазик». Он затормозил, обдав парней облаком вонючего дизельного выхлопа и гостеприимно (хотя и со скрипом) распахнул гармошку дверей. В салоне пахло пыльными чехлами и талым снегом. Кирилл сразу сел у окна, прислонившись лбом к холодному, покрытому изнутри инеем стеклу. Автобус дернулся и покатил по улицам Калуги. За окном проплывали серые пятиэтажки, выцветшие вывески магазинов «Продукты» и бесконечные сугробы, потемневшие от копоти. После стерильного, подавляющего величия Главного здания МГУ эти улицы казались Кириллу какими-то непривычно настоящими, почти беззащитными в своей некрасивости. Здесь не нужно было соответствовать шпилям и колоннам. Здесь можно было просто ехать в «пазике», слушая, как дребезжит на стыках железо. — Грабцевское шоссе, Городской рынок! — хрипло объявил водитель. *** Егор и Кирилл вышли в самый центр человеческого муравейника. Рынок встретил их криками зазывал, запахом шаурмы и развешанными на железных рейлах пуховиками, которые надувались от ветра, как призраки. Они зашли в один из павильонов, где ряды вешалок уходили в бесконечность. Кирилл шел следом за Егором, пряча руки в карманы старой зелёной куртки. Его взгляд то и дело натыкался на ценники. В кармане жгли бедро последние расчетные деньги, пришедшие пару дней назад на карточку — сумма, на которую в Москве можно было пару раз сходить в приличный ресторан, а здесь нужно было собрать гардероб для новой жизни. — Кирилл, глянь, — Егор выудил из плотного ряда темно-зеленое зип-худи на флисе. — Цвет твой. Зелёный, и очень мягкий. Мерить будешь? Кирилл взял вещь, взглянул на бирку и тут же попытался повесить обратно. — Егор, это дорого. Я… у меня расчетных совсем в обрез. Давай что-то попроще поищем. Егор остановился и мягко, но твердо перехватил его руку. — Кирилл, бери всё, что твоей душе угодно. Ты меня в общаге терпел, когда я по стенкам размазывался и в метро падал. Ты меня из петли ментальной вытаскивал своим цинизмом. Неужели ты думаешь, что я тебе сейчас куртку с футболкой не куплю? Считай это инвестицией в коллегу. — Я всё отдам, Егор. Клянусь, с первой же зарплаты, — Кирилл покраснел, глядя в пол, чувствуя, как горло перехватывает от этой нелепой, бытовой доброты. — Не стоит, — улыбнулся Егор. — Делай добро и кидай его в воду. Старая истина. Иди примеряй, не зли продавщицу, она на нас уже как на шпионов смотрит. В итоге Кирилл всё равно хитрил: выбирал вещи подешевле, выискивая качественный хлопок среди синтетики. В пакеты отправились пара простых футболок, мягкие домашние штаны («чтобы не ходить в джинсах 24 на 7», как сказал Егор) и одна приличная белая кофта — «выходная». Темно-зеленое худи Кирилл всё-таки взял. Когда они вышли с рынка, таща увесистые пакеты, Кирилл чувствовал себя странно — будто он обрастает новой кожей, которая защитит его от калужских ветров. Егор сразу же достал пачку сигарет. Чиркнул зажигалкой, прикрывая огонек ладонью от ветра, и глубоко, с явным облегчением затянулся. Сизый дым мгновенно растворился в холодном воздухе. — Слушай, — не выдержал Кирилл, наблюдая за ним. — Я хотел спросить… А почему ты так часто куришь? В Москве дымил как паровоз, и здесь не выпускаешь. Это же… ну, здоровье, легкие. Ты же учитель, человек логики. Зачем тебе это? Егор выпустил тонкую струю дыма и посмотрел куда-то поверх крыш торговых рядов. — Знаешь, Кирилл… Курение — это единственный способ сделать время осязаемым. Сигарета горит ровно пять минут. Это твои пять минут абсолютной свободы, когда ты официально «занят». Тебя нельзя трогать, ты куришь. Он посмотрел на тлеющий огонек. — А еще… когда внутри тебя выжженная земля, и паника подступает к горлу, и, кажется, что ты сейчас рассыплешься на куски, ты вдыхаешь, чувствуешь тяжесть в легких, чувствуешь этот горький вкус — и понимаешь: «Я здесь. Я живой. У меня есть ритм». Пока сигарета тлеет, мир не рухнет. А когда она догорит, у тебя уже чуть больше сил, чтобы идти дальше. Егор бросил окурок в урну и поправил выбившийся из куртки шарф. — Может, скоро и вовсе брошу. За ненадобностью. Но не сегодня. Кирилл кивнул, впервые по-настоящему понимая, что за каждой мелкой привычкой Егора скрывается целая карта его выживания. — Пошли на остановку, — сказал Кирилл, перехватывая пакеты. И они пошли к «пазику», оставляя позади шумный рынок и холодные тени Башни, которая теперь была лишь строчкой в их общей, навсегда изменившейся истории. *** Вечер в Калуге быстро сменился густыми синими сумерками. Парни зашли в «Пятерочку» неподалеку от дома. В магазине было людно, пахло свежим хлебом и мокрыми полами. Они молча прошли мимо рядов, закидывая в корзину самое простое: пачку сосисок, яйца, хлеб и пачку пельменей на всякий случай. Остановились у стеллажа с алкоголем. — Пива хочешь? — спросил Егор, изучая ассортимент. Кирилл замялся, глядя в сторону касс. — Ну какое пиво, Егор? Ты и так на меня сегодня кучу денег грохнул. Я вовек не отдам. — Слушай, если будешь ёрничать, я себе куплю, а ты рядом сядешь и будешь смотреть, как я пиво с сосисками ем. Чисто в педагогических целях. Кирилл вздохнул и ткнул пальцем в самую дешёвую банку в жёлтой банке по акции. — Вот это? Егор поморщился, даже не прикоснувшись к полке. — Кирилл, ну это же шмурдяк. Я хоть и русский немец, но у нас в семье в таком даже мясо не маринуют. Он решительно взял две банки приличного импортного лагера. Через полчаса они уже сидели на кухне в квартире Егора на Социалистической. На столе дымились сосиски, в тарелке горкой лежал хлеб. Тишину нарушало только тиканье старых часов и шипение открывающихся банок. Здесь, в свете тусклой кухонной лампы, Москва казалась чем‑то бесконечно далёким. Кирилл отпил пиво, прикрыл глаза и долго не открывал их. — Я до сих пор не понимаю, друг… что вообще всё это было? — тихо произнес он. — Семь лет почти отдал. И в итоге — с пустыми руками. — А как тебя вообще угораздило-то попасть в эти жернова дебилизма? — спросил Егор, подцепляя сосиску вилкой. — Мне ужасно не нравилась Пермь, — Кирилл усмехнулся, глядя в окно на пустой двор. — Как многие, хотел в Москву. Думал, только там своё место под солнцем выбью. Принял участие в олимпиаде «Ломоносов»… — Это что за зверь такой? — Егор открыл свою банку, поднес к носу, вдыхая запах солода. — Олимпиада для особо одарённых. Я же учился в самой обычной МБОУ СОШ, но в географии шарил. Это мой любимый предмет был, я прям грезил им. И мне учитель наш в десятом классе сказал — он такой был, человек с опытом: «Кирилл, вот есть в МГУ олимпиада, это не «всеросс», а своя их, они победителей без экзаменов зачисляют. Ты попробуй, только бойся своих желаний». И я, знаешь… попробовал. А про «бойся желаний» забыл. Писал работу по климату, в итоге занял первое место. Поступил без экзаменов. Я только русский и математику на ЕГЭ сдавал, смысла не видел в остальном. Я же уже в МГУ. Элита, блин. Егор слушал, методично пережевывая сосиску. Дождался, пока Кирилл замолчит, отпил пива и достал сигарету. — Я вот, конечно, думал, что не с моим калужским рылом в Охотный ряд, — сказал он, щелкнув зажигалкой и затянувшись. — Потому никакие МГУ после школы даже не рассматривал. Просто хотел стать историком. Да и то, я не был уверен, что хочу. Сдавал историю и общагу, сдал так себе, средненько… Прошёл — куда прошёл. Главное, что на бюджет. Учился здесь, ненавидел всей душой что Калугу, что жизнь свою. А после четвертого курса тупо на шару подал документы в магу МГУ. И прошёл. И правда — бойся своих желаний. Кирилл поставил банку на стол. Пальцы его слегка подрагивали. — Я первое время в общаге белугой просто… в щи умывался. Я ведь правда тогда на окне стоял. Хотел спрыгнуть. И знаешь, что остановило? Не страх смерти даже. Страх, что не умру, а инвалидом останусь. Буду обузой. — Понимаю, Кир, — Егор выпустил дым в сторону вытяжки. — Очень понимаю. Я сам такой, меланхолик. Всё в себе держу, до последнего, пока дно не вырвет. — Вот и я держал, — кивнул Кирилл. — Тогда проглотил всё. Хотел стать каменным, понимаешь? Чтобы вообще ничего не чувствовать. Притвориться статуей в этом ГЗ. Но оказалось, что внутреннего себя всё равно не заглушишь. Оно там орет, а ты его кирпичами закладываешь. Они помолчали. Кирилл посмотрел на Егора, и в его взгляде впервые за долгое время не было той загнанной тени. — Мы реально чуть не выпилились из-за оценок и старика в маразме, Егор? — Это была секта, Кирюха, — Егор стряхнул пепел в пустую консервную банку, — тоталитарная. Там всем — мне, тебе, всем остальным — внушили, что за пределами Башни только пустота и деградация. А оказалось, что там… — он обвел рукой скромную кухню, — просто жизнь. Обычная, корявая, но жизнь. И в ней можно просто пить пиво и не ждать, что тебя завтра распнут на паре. Кирилл медленно кивнул и снова приложился к банке. — Жизнь, значит. Ну, давай за неё. За шмурдяк, который мы не купили. Егор медленно поднялся со стула. Он вышел из кухни, и Кирилл слышал, как в глубине квартиры скрипнула дверца шкафа. Через минуту Егор вернулся, сжимая в руке небольшую книгу в потертом кожаном переплете — католический молитвенник. Из-под обложки виднелся край серого, сложенного вчетверо листка. — Кирилл, я тут… в общем, — Егор сел на край стула, не решаясь сразу отдать бумагу. — В общаге, когда я лампочку менял в сентябре того года, в нашем блоке… я под потолком, на шкафу, вот это нашёл. Я не знаю, как оно там оказалось, но… в общем, вот. Возьми. Он протянул листок. Кирилл замер, узнавая собственный почерк — размашистый, нервный, со следами сильного нажима. Он взял бумагу, и Егор увидел, как пальцы друга мгновенно побелели. Кирилл начал читать вполголоса, и этот шепот в тишине калужской кухни звучал страшнее любого крика: — «Боже, я не хочу больше жить. Система перемолола меня. Нет больше того Кирилла, который был, есть жуткая пародия… Если Ты есть, зачем ты заставил меня страдать? Я ухожу, прощайте». Внизу стояла дата: 30 сентября 2013 года. И размашистая подпись: «Кирилл». Кирилл замолчал, продолжая смотреть на листок, будто тот мог его обжечь. Егор, глядя на его изменившееся, внезапно постаревшее лицо, сжал кулаки. — Наверное, не стоило это тебе давать, — глухо произнес Егор. — Прости. Глупость сделал. — Нет, Егор, — Кирилл поднял голову. В глазах его не было слез, только какая-то бесконечная, выжженная пустота. — Я помню этот листок. Каждую букву. Я тогда выйти в окно хотел, но… меня отвлекли. Воробьи какие-то дикие прилетели и начали на меня чирикать. Я тогда его спрятал и… забыл. Или хотел забыть. Не хочу даже говорить о том, что было в тринадцатом году. Это был мой личный ад, а Крачковский был в нём главным чертом. Кирилл медленно потянулся к зажигалке, лежавшей рядом с пачкой Егора. Щелкнул кремень. Огонек задрожал у края бумаги. — «После огня — веяние тихого ветра, и в нём Господь», — негромко произнес Кирилл, глядя, как пламя жадно слизывает слова проклятий и отчаяния. Он опустил горящий листок в жестяную пепельницу. Бумага почернела, скрутилась, превращая семилетнюю боль в невесомый серый пепел. Егор удивленно вскинул брови: — Ты знаешь Третью книгу Царств? — Человек с высшим образованием должен это знать, — сухо ответил Кирилл, не отрывая взгляда от догорающего края записки. — Это культурный код, Егор. Не более. — А ты… ты в Бога веришь, Кир? Кирилл откинулся на спинку стула и горько усмехнулся. — Нет. Я атеист. Знаешь, география — это наука о закономерностях. Циклоны, тектоника, эрозия почв… В этом мире всё подчинено физике и статистике. Когда ты видишь, как за доли секунды цунами смывает тысячи людей или как рак сжирает ребенка, ты понимаешь: здесь нет «пастыря». Есть энтропия. А в МГУ я окончательно убедился, что если высший разум и существует, то он либо бесконечно равнодушен, либо такой же садист, как Крачковский, только масштабом побольше. Верить в спасение — это как верить в то, что на в твоём дворе завтра вырастут пальмы. Красиво, но антинаучно. Егор молчал долго, глядя на то то, как над пепельницей поднимается последняя струйка дыма. Он не стал спорить. — Понимаю, — мягко сказал Егор, затушив свою сигарету. — Логика — сильная штука, Кирилл. Но для меня Бог — это не тот, кто предотвращает цунами или раздает пятерки на экзаменах. И уж точно не тот старик с бородой, который судит нас из Башни. Он посмотрел Кириллу прямо в глаза — спокойно и с какой-то тихой, непоколебимой уверенностью. — Для меня Бог — это то, что мы с тобой сейчас здесь сидим. Живые. Хотя по всем законам «статистики» и «энтропии» должны были закончиться. Он в том, что у тебя хватило сил меня спасти. Даже в воробьях… Вера — это не когда ты всё понимаешь, а когда ты соглашаешься идти в темноте, зная, что в конце всё равно будет свет. Даже если сейчас его не видно за калужским туманом. Егор поднял банку пива. — Я не буду тебя агитировать, Кирюха. Бог — это свобода. В том числе и свобода в Него не верить. Давай просто… за тихий ветер. Который дует после огня. Кирилл молча чокнулся своей банкой о банку Егора. В кухне пахло жженой бумагой и надеждой — слабой, как весеннее солнце, но всё же ощутимой. На кухне воцарилась тишина — та самая, которая бывает после большого пожара, когда огонь уже утих, а пепел еще не остыл. Кирилл смотрел на серые хлопья, бывшие когда-то криком о помощи, а потом перевел взгляд на Егора. Свет лампы над столом подчеркивал глубокие тени под его глазами. — «Бойся своих желаний», — негромко повторил Кирилл, пробуя слова на вкус. — Знаешь, я ведь реально верил, что МГУ — это награда. За то, что зубрил, за то, что в Перми задыхался. Я желал этой Башни так сильно, что готов был сам стать камнем, лишь бы в нее вписаться. А в итоге... желание исполнилось с точностью до миллиметра. Я попал внутрь. И она меня сожрала. Егор кивнул, стряхивая пепел с очередной сигареты. — Желание — это ведь вектор, Кир. Мы все хотим «наверх», не спрашивая, что там, на этой вершине. Кирилл вдруг усмехнулся — криво, одними губами. Он отпил пива, и в его взгляде промелькнуло что-то лихорадочное, начитанное, истинно интеллигентское. — «Так кто погиб в генеральном сражении? Кто погиб в гениальном поражении? За полную чашку жалости в Сталинградской битве озверевшей похоти?..» Он замолчал, впившись взглядом в Егора, словно требуя ответа на этот экзистенциальный экзамен. — Кто погиб, Егор? Мы с тобой — это «гениальное поражение»? Мы ведь проиграли всё. Карьеру, статус, Москву. Мы сидим в Калуге, пьем пиво и едим сосиски по акции. Кто в этой битве озверевшей похоти — этой вечной жажды успеха, амбиций, признания — вышел мертвым, а кто живым? Егор не ответил сразу. Он медленно выпустил дым, глядя сквозь него на Кирилла. В его лице не было ни тени обиды. — Погибли не мы, Кир, — наконец сказал Егор. — В генеральном сражении с Башней погибли те «идеальные версии» нас, которые мы сами себе придумали. Погиб «великий географ Кирилл Лавров» и «блестящий магистрант Егор Рихтер». И слава Богу, что погибли. Потому что они были сделаны бы из того же холодного мрамора, что и стены ГЗ. Он наклонился вперед, положив локти на стол: — Ты спросил, кто погиб? Погиб страх не соответствовать. А мы... мы просто вышли из окружения. Раненые, обмороженные, но свои. А те, кто остался там, в Башне, празднуя победу над такими, как мы... Вот они, по-моему, и есть настоящие мертвецы. Просто они об этом еще не знают. Кирилл долго молчал, переваривая услышанное. Напряжение в его плечах наконец спало. Он взял банку пива и посмотрел на свет сквозь нее. — «Гениальное поражение», — повторил Кирилл тише. — Наверное, это самый лучший результат, на который мы могли рассчитывать. — Самый честный, Кирюха, — отозвался Егор. — Самый честный.