Жмурки

      Самая страшная игра на свете - это жмурки.       В ее основе лежит ритуал, таинство, передающееся из поколения в поколение. Аллегория проста - мертвый, более незрящий в обычном мире, ищет живого, чтобы увести с собой. Живой бежит от безглазой смерти. Убегать можно вечно. И даже когда тебя поймали, у тебя есть шанс прикинуться кем-то другим и ускользнуть.       Но рано или поздно Смерть тебя настигнет...       В его жизни было много смерти. Она пришла вместе с ним в это рождение, и с тех пор каждый день, каждый час ходила по пятам. При родах умерла мать. Год спустя умерла соседка, которая по доброте душевной помогала отцу-одиночке. Спустя полгода умер отец. Дедушкина кошка. Дедушка. Бабушкин попугай. Первый друг во дворе, поделившийся лопаткой. Второй друг. Щенок, которого ему после долгих уговоров разрешили завести. Воспитательница в детском саду. Кролик, о котором заботились всей группой. Первая детская любовь, девочка со светлыми косичками и голубыми бантами. Еще одна кошка - незнакомая, он просто нашел ее на улице и стал свидетелем последнего вздоха. Дворник, наоравший матом. Сосед по парте. Еще одна кошка.       Дольше всех держалась бабушка, словно у нее был какой-то хитрый амулет, отводящий от нее злой рок. А потом в амулете, наверно, закончилась сила.       Мир вокруг казался ему песочным замком: прикоснись пальцем - и рассыплется, развалится, смешается с мертвым, холодным песком, у которого нет границ и края.       Он все ждал, когда начнет умирать сам. И почему-то не начинал.       Жизнь его была рекой - длинной, извилистой, но воды ее спокойны и берег полог. У нее есть исток, а впадает она прямиком в океан, но ни у подземных вод, ни у морей нет границ, и потому река существует вечно. По реке плывет лодка. В ней спит человек, сложив руки на груди, и окружают его вещи самые необходимые, те, что пригодятся ему, если когда-нибудь лодка прибьется к берегу.       После очередной смерти он начинает играть. Игра называется "Угадай, кто будет следующим". И он учится гадать - без кофе, без карт, без глубоких знаний звездного неба, без мудрых дощечек с неравным количеством точек, как умеет. Умрет ли тот вечно недоедающий мальчик в трех кроватях от него? Умрет ли хромая девочка, которую он видел сегодня из окна? Умрет ли облезлая кошка, испокон веков живущая на детдомовской кухне? Умрет ли кухарка с яркими пятнами на щеках? Умрет ли муха, жарким летом пытающаяся пробить собой стекло? Умрет ли тот незнакомый мужик с маленькими глазками, приходящий к управляющий и уходящий с довольно улыбкой в складках щек? Умрет ли девчонка из старшей группы, которая хватается за живот и смотрит на всех волчонком, защищающим самое важное?       Он не проигрывает. Ему становится скучно играть.       Иногда ему кажется, что он умеет не только видеть, но и чувствовать смерть где-то рядом, за левым плечом, за вторым поворотом направо, под кроватью соседа по общежитию, на крыше соседнего дома. Тогда он закрывает глаза и протягивает руку. Ладонь хватает воздух, и каждый раз он разжимает пальцы, зная, что не поймал.       Ему, не нуждающемуся в том, чтобы принять чужую смерть и сказать последнее "прощай", никогда не приходилось бывать на кладбищах, становиться свидетелем погружения в сырую землю пустых, мертвых оболочек, сосудов, лишенных своей основы. И он принимает новую игру - умрет ли кто-нибудь там, где уже некому умирать? Мрамор чужих оград холоден и чужд. От старых деревянных крестов пахнет сыростью и гнилью. Ковыль тих и безмолвен. Мертвые не заговаривают с ним, он не слышит ничьих голосов, только читает надпись за надписью, эпитафию за эпитафией. Слова благодарности, цитаты великих людей, строчки из песен, последние клятвы, метафоры жизни, воззвания к вечности, пропитанные страхом конца словечки, крики ужаса, шепот смирения, отрывки из стихов давным-давно почивших поэтов, обрывки молитв и просьб... Высечено в мраморе, вырезано по дереву, написанные маркером поверх черно-белых снимков. Слова есть. Звука нет. Ему под ноги падает мертвый ворон. Игра проиграна.       Он начинает курить, услышав, что это медленно приближает смерть. Это кажется ему забавным, потому что к своим двадцати трем годам он считает, что смерть все это время двигалась к нему, а теперь он делает шаги навстречу. Медленные, тягучие, как смолы, оседающие на девственно-чистых легких, как выдыхаемый в ночное небо или в лицо собеседнику дым, заторможенные, как движения пальцев, держущих сигарету на ветру или в лютый мороз. В самые лучшие из дней, в моменты самых глубоких затяжек, ему кажется, что сама смерть держит его за шею, пытается порезать когтями грудную клетку - близкая, осязаемая, вдыхающая его выдохи, тоже ставшие осязаемыми, зримыми, слышимыми, как тиканье часов, ведущих бесконечный отсчет всех жизней.       Когда умирает продавщица, улыбающаяся ему чаще, чем другим покупателям сигарет, он понимает, что смерти тоже не чужды игры. Она играет в ревность. Она играет в собственичество. Она играет в "Устрани всех, о ком он думает, на кого тратит свое время и внимание, потому что он должен принадлежать мне безраздельно".       Она учится докуривать его сигареты.       Он не понимает, зачем нужен ей живым.       Когда смертей становится достаточно, чтобы, наконец, окрестить его прокаженным и проклятым, он начинает новый тур игры в жмурки. Чтобы почувствовать смерть, нужно всего лишь сделать воздух осязаемым. Заполнить его дымом, угарным газом, самой опасной дрянью.       Протягивая руку и хватая воздух, он говорит: "Смерть". И не удивляется, когда пустота смеется в ответ и говорит: "Угадал".       Поцелуй в лоб шершавых мужских губ, и лодка пристает к берегу, река заканчивается. 8 апреля 2014