Часть 2

Ярость, которой Одри дышала последние недели, начала менять свою природу. Из бушующего пламени она превращалась в холодную, сфокусированную точку лазера. Её целью был он. Каждый его жест, каждое слово, каждый многослойный взгляд. Но чтобы поразить цель, нужно было понимать не только её, но и её среду. Его логово. Его других жертв. Она больше не была просто Одри, пациенткой с экзистенциальной пустотой. Она стала тенью в его собственном доме, изучающей каждый сантиметр пространства на предмет слабостей, оплошностей, следов. Поздние сессии, которые он ей назначал, стали её прикрытием. После их извилистых, опасных разговоров он иногда ненадолго выходил — якобы за забытыми бумагами, чтобы сделать звонок. Он оставлял её одну в коконе своего кабинета, и тогда воздух менялся. Напряжение не уходило, оно застывало, как воздух перед ударом молнии. Одри сидела неподвижно, слушая тишину, а её взгляд, острый и жаждущий, скользил по стеллажам, столу, папкам. Однажды вечером, когда он вышел, её внимание привлекла тонкая синяя папка, едва заметная среди других на полке за его креслом. На корешке — никаких надписей. Но уголок был загнут, будто к ней часто обращались. Сердце заколотилось у неё в груди, отдаваясь гулким эхом в тишине. Звук его шагов где-то в коридоре был далёким, приглушённым. Риск был безумием, но безумие стало её второй натурой. Одри встала беззвучно, как призрак. Три шага до полки. Её холодные и влажные пальцы обхватили папку. Она приоткрыла её. Внутри — не клинические записи, а распечатки, вырезки, фотографии. Молодые женщины. Несколько лиц. На одном из снимков она узнала черты — Элис, девушка с их факультета, исчезнувшая в прошлом году после нервного срыва. Говорили, что она уехала лечиться. На полях снимка — аккуратный, знакомый почерк Малека: «Экзистенциальный кризис. Сопротивляется диагнозу. Интересный регресс в инфантильное состояние под давлением страха.» Одри почувствовала, как подкатывает тошнота. Это была не терапия. Это была коллекция. Каталожные карточки его «интересных случаев». Она лихорадочно пролистала дальше. Ещё одно лицо. И ещё. Все они выглядели… яркими. Сломанными. И среди них, в самом конце, её сердце остановилось. Рут. Фотография, сделанная, видимо, тайком. Рут в университетской библиотеке, склонившаяся над книгой, свет из окна золотил её волосы. На полях: «Глубина маскируется экстраверсией. Сильный страх быть «недостаточно». Идеальный кандидат для погружения. Проект «Фаэтон» запущен.» Проект «Фаэтон». Мифологический юноша, взявший солнечную колесницу отца и разбившийся, не справившись с её мощью. Он назвал её так. Он намеренно свёл её с ума. И записал это как запуск проекта. Шаги в коридоре стали ближе. Одри судорожно захлопнула папку, вернула её на место и отпрыгнула к своему креслу, успев сесть за мгновение до того, как дверь открылась. Она скрестила руки на груди, пытаясь скрыть дрожь, вцепилась ногтями в предплечья, чтобы боль вернула ей ощущение реальности. Малек вошёл, неся две фарфоровых кружки и чайник. Его взгляд сразу же упал на неё, просканировал. — Вы побледнели, Одри. Всё в порядке? — Просто… холодно, — выдохнула она, и это не было ложью. Внутри у неё была вечная мерзлота. Он поставил чайник перед ней. Аромат ромашки смешался с запахом его кожи. — Попробуйте. Согреет. Он сел напротив, но его поза была иной — более открытой, менее формальной. Он смотрел на неё не как терапевт, а как соучастник. — Знаете, пока я готовил чай, я думал о вашем страхе быть поглощённой пустотой. Возможно, вы смотрите не в ту сторону. Возможно, пустота — это не то, что вас ждёт, а то, из чего вы родились. И к чему стремитесь вернуться. Это может быть… желанным состоянием. Освобождением от шума мира. Он говорил о пустоте как об эротическом объекте. Соблазнял её идеей небытия. И всё это время, пока его слова текли вокруг неё, она видела перед глазами папку Рут. — Вы говорите так, будто пустота — это любовник, — сказала она тихо, поднимая на него глаза. В её взгляде теперь был вызов. Малек замер. Его серые глаза расширились, поймав новый, неожиданный оттенок в её голосе. Он увидел не сломанную Одри, а что-то иное. Что-то знакомое. — Самые страстные романы часто завязываются с тем, что может нас уничтожить, — ответил он, и его голос приобрёл низкую, вибрирующую ноту. — Страсть измеряется степенью риска. Чем ближе к краю, тем ярче огонь. Он наклонился вперёд. Расстояние между ними снова стало ничтожным. Она видела, как под тонкой тканью его рубашки играют мышцы предплечья. Чувствовала исходящее от него тепло, смешанное с холодком его аналитического ума. — Вы чувствуете этот огонь, Одри? — прошептал он. — Этот холодный огонь на краю? Желание переступить и узнать, что там? Не в метафорическом смысле, а по-настоящему. Его рука лежала на столе. Палец вытянулся, почти касаясь её руки. Он ждал, проверял, соблазнял. Он хотел, чтобы она призналась в своём тёмном влечении к небытию. К нему. Он хотел записать её в свою коллекцию. Возможно, как новый проект. Одри не отдёрнула руку. — Я чувствую край, — призналась она, глядя ему прямо в глаза. — И я смотрю вниз. Но я не знаю, хочу ли я упасть или… столкнуть кого-то. Его губы дрогнули. В глазах вспыхнул не просто интерес, а восхищение. Он принял её слова за признание тёмного, разделяемого ими импульса. Он не понял, что это была угроза. — Столкнуть… — повторил он задумчиво, и его палец наконец коснулся её кожи. — Чтобы наблюдать за падением? Или чтобы занять чьё-то место на краю? Одри позволила себе медленно, загадочно улыбнуться. Улыбкой, которой он сам научил её — полной скрытых смыслов. — Чтобы убедиться, что падение реально. И что оно окончательно. Он засмеялся. — Вы продолжаете удивлять меня. Вы — самая захватывающая загадка, которая попадала в эту комнату за долгое время. Сессия закончилась, но он не торопился её отпускать. Провожал к двери, и его рука властно легла на её плечо. — До следующей недели, Одри. И… будьте осторожны со своими мыслями о падении. Некоторые мысли обладают гравитацией. Они начинают притягивать события. Одри вышла, и его прикосновение горело на её коже. Она шла по ночным улицам, а в голове гудели слова: Проект. Коллекция. Малек был не просто опасным человеком. Он был систематичным. Он собирал «яркие» умы, чтобы ставить над ними эксперименты, доводя до края и наблюдая за падением. Рут была одной из многих. А теперь он выбрал её. Но теперь и она собирала коллекцию. Коллекцию улик. Имён. Лиц. Его папка была картой его преступлений. Его слова были отравленными конфетами, которые он раздавал, чтобы заманить в свою лабораторию души. В своей квартире Одри достала новый блокнот. На чистой странице она вывела: «Цель — Малек. Метод — стать его главным проектом. Перехитрить коллекционера, став его самым ценным экспонатом. А затем разбить витрину». Она чувствовала не только ярость. Она чувствовала странное, извращённое возбуждение. Игра достигла нового уровня. Он думал, что вербует её в свои тёмные ряды. Он думал, что она начинает поддаваться его чарам, его философии. Продолжай соблазнять меня пустотой. Говори мне о холодном огне. Прикасайся ко мне своими хирургическими пальцами, проверяя мою готовность к падению. Я позволю тебе считать меня своей идеальной мишенью. Но помни: у каждой мишени есть обратная сторона. И та, в кого ты целишься, тоже смотрит на тебя в прицел. Она закрыла блокнот. Теперь у неё была не только месть. У неё была миссия. Разрушить его систему. Освободить его призраков. И для этого ей нужно было опуститься в самую сердцевину его тьмы, притворяясь, что она стала её частью. Она должна была стать для него самым совершенным, самым желанным «проектом». Чтобы в момент его триумфа он увидел не сломанную куклу, а своё собственное отражение в лезвии ножа.

***

Малек стал небрежным. Или, что более вероятно, перестал считать её угрозой. Он видел в ней восходящую звезду на своём тёмном небосклоне — ученицу, соучастницу, потенциальную любовницу тьмы. Это ослепляло его. И слепота — самая большая роскошь, которую он мог ей предоставить. Одри воспользовалась этим. Шестая сессия была назначена на поздний вечер. Малек казался особенно оживлённым, почти ликующим. В его движениях была скрытая энергия, будто он приближался к разгадке величайшей тайны — тайны её души. Он принёс не чай, а два бокала с тёмно-рубиновым портвейном. — Для смелости, — сказал он, поставив бокал перед ней, и его пальцы задержались на хрустальной ножке, почти касаясь её руки. — И для тепла. Вы сегодня кажетесь… пронзительной. Как оружие Он угадал. Внутри неё затаилась сталь. Но это лезвие было направлено не внутрь, как он думал, а наружу — на него. — Вы изучали меня всю неделю, доктор? — спросила она, беря бокал. Вино пахло черносливом, гвоздикой и чем-то греховным. — Я думал о вас, — поправил он мягко, садясь в своё кресло, но не откидываясь. Он сидел на краю, как и она. Два хищника на водопое. — О вашей метафоре с падением. О вашем желании «столкнуть». Это очень… властный импульс. Вы хотите не просто исследовать край, вы хотите контролировать то, что происходит на нём. Он говорил, и его слова были ключами, которые он вкладывал ей в руку, думая, что она откроет дверь в собственное безумие. А она принимала их, чувствуя холод металла, готовясь открыть его дверь. Сессия была интенсивной. Он заставил её говорить о власти. О том, каково это — чувствовать беспомощность. И в каждом её слове о боли, о потере, она вкладывала правду о Рут, завёрнутую в оболочку легенды об Одри. Он ловил эти намёки, его глаза загорались азартом охотника, почуявшего кровь. Он думал, что она готова признаться в чём-то тёмном, связанном с подругой. Он не знал, что она уже знает имя этого «чего-то» — Малек. В середине сессии его телефон завибрировал. Он взглянул на экран, и его лицо омрачилось на мгновение — не досадой, а раздражением человека, которого отрывают от важного дела. — Мне нужно принять этот звонок. Это займёт несколько минут. Извините, — он поднялся. — Не уходите. Допейте вино. Подумайте о том, что мы… начали. Он вышел, на этот раз закрыв за собой дверь не до конца. Щель оставалась. Проверка? Она не знала, но времени было мало. Одри не двинулась с места секунд десять, слушая его удаляющиеся шаги. Потом она встала. Она знала, куда идти. К тому самому шкафу с глухой дверцей в углу кабинета, который он всегда небрежно прикрывал, но никогда не запирал на ключ. Она видела, как он доставал оттуда книги. Лазейка в его частную сокровищницу. Дверь открылась бесшумно. Внутри — не книги, а металлический шкаф-архив. И он был открыт. Его самоуверенность граничила с безумием или с желанием быть пойманным. На полке на уровне глаз лежала та самая синяя папка. Рядом с ней — чёрная, более толстая. Дыхание перехватило. Она взяла обе. Руки не дрожали. Ярость давала устойчивость. Чёрную папку она отложила. Синюю открыла. И нашла там не просто фотографию и пометки, а дневник. Аккуратные, выверенные записи. Даты. Сессии с Рут. Он описывал её не как человека, а как феномен. «16 октября. Р. демонстрирует классические признаки «солнечного комплекса» — потребность сиять для всех, страх потухнуть. Идеальная почва для интродукции идеи о тщетности свечения. Начал с метафор о Икаре. Она откликнулась. Глаза загорелись страхом и… возбуждением. Записала цитату. Хорошее начало.» Одри сжала страницы так, что бумага смялась. Она читала дальше, и с каждым словом ледяная ярость внутри неё кристаллизовалась в нечто твёрдое, как алмаз, и острое, как бритва. «3 ноября. Сегодня перешёл границу. Коснулся её руки в момент «откровения» о детском одиночестве. Реакция — вздрагивание, затем расслабление. В её глазах появилась та самая смесь ужаса и благодарности, которая является индикатором успешного установления трансферной связи. Власть терапевта — не в директивах. Она в разрешении на запретное. Я дал ей разрешение чувствовать влечение к тому, кто причиняет боль. Она приняла этот дар. Проект «Фаэтон» набирает обороты.» Малек систематически разрушал её. Он называл это «проектом». Он наслаждался этим. «1 декабря. Р. призналась в суицидальных мыслях. Не как в крике о помощи, а как в философской возможности. Обсудили эстетику самоуничтожения как акта абсолютного контроля. Она плакала. Я держал её за руку. Её пальцы вцепились в мои. Она теперь видит во мне спасение.» Одри отбросила синюю папку и схватила чёрную. Это была не книга, а манифест. Рукописные тезисы, статьи, вырезки. Суть была ясна и отвратительна: высшая форма власти — власть над душой, стоящей на пороге небытия. Когда жизнь отступает, обнажается чистое, искажённое либидо, направленное на сам акт уничтожения. Терапевт, утверждал он, может стать фокусом этого либидо. Может направить его. Может наслаждаться им. Секс после смерти — это метафора слияния с чужой смертельной волей, верховенства над последним, самым интимным выбором другого. Он не просто довёл Рут до самоубийства. Он попытался сделать её смерть своим личным, извращённым триумфом. Актом их интимной связи. В ушах зазвенело. Кровь стучала в висках. Ярость была такой чистой, такой белой, что почти ослепляла. Это было не просто желание убить. Это было желание уничтожить не только его тело, но и каждую мысль, каждую теорию, каждую частицу его извращённого наследия. Она хотела, чтобы от него не осталось ничего. Ни памяти, ни записей, ни тени в мире. Шаги в коридоре. Одри действовала быстро. Закрыла папки, положила их точно на свои места. Закрыла дверцу шкафа. Вернулась к креслу. Взяла бокал. Вино было тёплым, кислым. Она сделала глоток, заставив горло сглотнуть. Малек вошёл, и его взгляд сразу же упал на неё. Что-то в атмосфере комнаты изменилось. Воздух был заряжен не просто напряжением, а чистым, неразбавленным насилием. Он почувствовал это. Его глаза сузились. — Вы… двигались? — спросил он тихо, не садясь. Она подняла на него глаза. И в этот момент она перестала притворяться. Она не позволила себе ни слёз, ни истерики. Она позволила ему увидеть то, что было внутри. Лёд. Сталь. Бездну. — Я думала о власти, доктор Малек, — сказала она, и её голос был ровным. — О том, каково это — держать чью-то жизнь в своих руках. Формировать её. Искривлять. И в конце концов… гасить. Это должно давать невероятное ощущение. Почти сексуальную разрядку, да? Малек замер. Он узнал этот тон. Это был не тон жертвы. Это был тон коллеги. Но не того коллеги, который восхищается, а того, кто бросает вызов. Кто заявляет права на ту же территорию. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз что-то зашевелилось — настороженность, смешанная с лихорадочным, опасным интересом. — Вы говорите так, будто сами испытывали это желание, — осторожно произнёс он. — Я читала кое-что, — сказала она, не отводя взгляда. — О том, как прекрасно может быть падение, если за ним наблюдает чей-то… восхищённый взгляд. Как будто твоя гибель становится чьим-то произведением искусства. Она цитировала его почти дословно. Наступила тишина. Малек понял. Возможно, не всё, но достаточно. Он понял, что она рылась в его шкафу. Что она читала его священные тексты. И вместо того чтобы испугаться, возмутиться, выгнать её — он заинтересовался ещё больше. Граница между терапевтом и объектом исследования, между преследователем и жертвой, растворилась окончательно. Он медленно подошёл к ней, остановился так близко, что его брюки почти касались её коленей. Он наклонился, оперся руками на подлокотники её кресла, заточив её в клетку из своего тела. Его лицо было в сантиметрах от её лица. Она чувствовала его дыхание, видела каждую пору на его коже, каждый волосок бровей. — И что вы почувствовали, читая об этом? — прошептал он. Его голос был хриплым, полным нездорового любопытства. — Отвращение? Или… признание? Одри не откинулась назад. Она подняла подбородок, подставляя горло. Жест одновременно уязвимый и вызывающий. — Я почувствовала голод, Малек. — Она впервые назвала его по имени, без титула. — Голод по такому же контролю. По такой же власти. Не над собой. Над тем, кто считает себя хозяином края. Их взгляды скрестились, как клинки. В его глазах был дикий, неприкрытый восторг. Он увидел в ней не жертву, а равного. Или, что страшнее, преемника. Более яркого, более опасного. — Вы хотите занять моё место? — спросил он, и его губы были так близко, что она чувствовала движение воздуха от слов. — Я хочу доказать, что ваше место — иллюзия, — выдохнула она. — Что вы не Бог в этом маленьком аду, который создали. Что вы просто ещё один грешник, который переоценил свою силу. И я хочу быть той, кто вам это покажет. Малек резко засмеялся. Потом его рука поднялась, и он провёл тыльной стороной пальцев по её щеке. Жест был нежным, почти любовным. И бесконечно оскверняющим. — Тогда добро пожаловать в игру, моя дорогая, — прошептал он. — Только помните: в этой игре проигрывает тот, кто первым почувствует что-то настоящее. Он выпрямился, разорвав магию близости. Сессия была окончена. Он проводил её до двери молча. Но когда она уже выходила, он сказал: — На следующей неделе приходите в восемь. У меня будет… кое-что наглядное. Одри вышла в ночь, и её тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Она ненавидела его так, как никогда не ненавидела никого. И эта ненависть была её топливом, её истинной сущностью. Он думал, что они начали какую-то извращённую дуэль гениев. Он думал, что она хочет его места, его власти, его тёмного знания. «Ошибаешься, Малек,» — думала она, идя по тёмным улицам, сжимая в кармане пальто кулаки, в которых всё ещё горел огонь его записей. — «Я не хочу твоего места. Я хочу, чтобы его не было. Я хочу стереть тебя. Я хочу, чтобы от тебя не осталось даже воспоминания.»

***

Наблюдая за клиникой в часы своих сессий и до них, она выявила паттерны. Молодые женщины — его тип. Чаще всего они приходили с блеском в глазах, который через несколько месяцев тускнел, сменяясь затуманенной покорностью. Одри запомнила двух из них. Клара, художница с паническими атаками, и Лия, аспирантка с обсессивно-компульсивным расстройством. Обе — «яркие». Обе — на разных стадиях его «проектов». Её план был прост и безжалостен. Она не могла напрямую обвинить его, не имея неоспоримых доказательств, которые выдержали бы проверку. Но она могла посеять семена сомнения. Создать среду, в которой слухи станут правдой. Она начала с малого. Узнав по расписанию, когда у Клары сессия, Одри появилась в клинике «случайно» раньше, за полчаса до своего времени. Она притворилась растерянной, сказала администратору, что перепутала время, и присела в зале ожидания. Когда Клара вышла из его кабинета — глаза красные, пальцы теребили край шарфа, — Одри подняла на неё взгляд, полный немого, понимающего сочувствия. Потом её взгляд медленно, выразительно перешёл на дверь кабинета Малека, и она едва заметно покачала головой. Клара замерла на мгновение, её глаза встретились с глазами Одри. В них был вопрос, растерянность, проблеск признания. Она ничего не сказала, быстро вышла, но семя было посеяно. Вторая часть была рискованнее. Она выследила Лию в университетской библиотеке, «случайно» заняв место за соседним столом. Когда Лия нервно перебирала страницы, Одри мягко, как будто делясь секретом, сказала, не глядя на неё: — Он любит, когда они боятся. Это его… критерий. Лия вздрогнула. — О чём вы? — прошептала она, но её лицо выдавало панику. — Малек, — так же тихо ответила Одри и наконец посмотрела на неё. — Он называет это «чистотой отчаяния». Будьте осторожнее с тем, что вы ему показываете. Он коллекционирует это. Она встала и ушла, оставив Лию с разбитым миром и новой, страшной призмой, сквозь которую можно было смотреть на её терапию. Но её главной инсценировкой стала прямая провокация. Она подождала, пока в клинике, кроме неё и Малека, никого не останется. Её сессия в тот вечер была особенно интенсивной. Он был на пике, чувствуя её «раскрытие». Он говорил о доверии, о снятии масок, о том, как красива может быть душа, когда все её защиты разрушены. — Вы близки, Одри, — говорил он, его голос был бархатным гипнотизером. — Так близки к той самой сути. Я вижу, как вы колеблетесь на пороге. Позвольте мне… быть вашим проводником. Он встал, подошёл к окну, глядя на огни города. Его силуэт был чётким на фоне темноты. — Иногда для прорыва нужен акт абсолютной веры. Физическое подтверждение того, что границы между терапевтом и пациентом, между наблюдателем и наблюдаемым… иллюзорны. Одри знала, что он делает. Он готовил почву для чего-то большего, чем слова. Возможно, для прикосновения. Для поцелуя. Для того, чтобы превратить её трансфер в нечто реальное, осязаемое и, следовательно, полностью подконтрольное ему. Одри решила опередить его. Когда он повернулся к ней, она уже стояла. Она подошла к нему так близко, что между ними не осталось и сантиметра. Она видела, как его зрачки расширились от неожиданности и предвкушения. — Вы правы, Малек, — прошептала она, глядя ему прямо в губы. — Границы — иллюзия. Но кто устанавливает, кто проводник, а кто… объект? Прежде чем он успел ответить, она сделала шаг назад, к двери кабинета, которая была приоткрыта в коридор. И затем, громко, на пределе слышимости, но с идеально подобранной интонацией сдавленной паники, она произнесла: — Нет, доктор, пожалуйста! Это слишком! Я не могу! Она выдержала паузу в две секунды, глядя на его лицо. На нём мелькнуло сначала недоумение, затем мгновенная, холодная оценка ситуации, и наконец — тень чего-то, похожего на восхищение её дерзостью. Он понял её игру. Тогда она вышла в коридор уже с другим выражением лица — потрясённым, заплаканным (она с силой сжала веки, чтобы вызвать слёзы). Она прошла мимо стойки администратора, где вечерняя уборщица как раз собирала вещи. Одри не смотрела на женщину, но сделала всё, чтобы та увидела её расстроенное лицо, её дрожащие руки, поправляющие одежду. На следующий день в клинике витало новое, липкое ощущение. Шёпот. Взгляды, украдкой бросаемые на дверь его кабинета. Администратор, обычно приветливая, смотрела на неё с немым вопросом и жалостью. Когда Одри пришла на свою следующую сессию, Малек встретил её с тонкой, почти невидимой улыбкой на губах. — Вы были великолепны, — сказал он, закрывая дверь. В его голосе не было гнева. — Чистая, экономичная провокация. Вы хотели посмотреть, как я отреагирую? Или хотели начать кампанию по дискредитации? Он подошёл к ней, но не как раньше — не с давлением соблазнителя. — Вы понимаете, что играете с огнём? — спросил он, и его глаза блестели холодным, возбуждённым светом. — Слухи могут ударить по обеим сторонам. — Я не играю, — ответила она, не отступая. — Я веду боевые действия. И моё оружие — правда о вас, пусть и в искажённом виде. Пока. — Правда, — повторил он задумчиво. — Какая трогательная наивность. Правда — это всего лишь самая убедительная из выдумок, моя дорогая. И в этом зале я — главный рассказчик. Он сел в своё кресло, жестом приглашая её сделать то же самое. Сессия началась, но всё было иначе. Граница между терапевтом и пациентом была не просто стёрта, она была взорвана. Они говорили как два стратега, анализирующие поле боя. — Вы поставили под удар не только меня, но и тех девушек, — сказал он, наблюдая за её реакцией. — Клара отменила следующую сессию. Лия прислала встревоженное письмо. Вы хотели их «спасти»? Или просто использовать как пешки? Его слова попали в цель. Ядовитое чувство вины кольнуло её, но она подавила его. — Я хочу, чтобы они увидели волка в овечьей шкуре, — холодно ответила она. — Ваша репутация — такое же хрупкое стекло, как психика ваших пациентов. И я только что бросила в него камень. Он засмеялся с какой-то дикой радостью. — О, Одри. Вы так многому ещё должны научиться. Репутация — это не стекло. Это дым. Он может на время рассеяться, но затем собирается снова, принимая любую нужную форму. Власть заключается не в том, чтобы быть безупречным. А в том, чтобы контролировать повествование о своих несовершенствах. Он встал, подошёл к ней и опустился на корточки перед её креслом, оказавшись ниже её. Жест подчинения, который на самом деле был вершиной контроля. Он смотрел снизу вверх, и его серые глаза были огромными, гипнотическими. — Вы хотите разрушить меня? — спросил он тихо, почти ласково. — Тогда делайте это правильно. Не мелочитесь со слухами. Ударьте в самое сердце. Возьмите то, что я ценю больше всего. Его рука поднялась, и он положил ладонь ей на колено. Тепло просочилось сквозь ткань платья. Это не было прикосновение насильника. Это было прикосновение владельца, проверяющего свою собственность. И вызов. — Станьте моим абсолютным триумфом. Позвольте мне довести вас до того самого края, о котором мы говорим. А затем… попробуйте столкнуть меня оттуда. Это будет достойный финал для нас обоих. Одри смотрела на него, и её охватила странная смесь отвращения и пьянящего возбуждения. Он не просто принял её вызов. Он поднял ставки. Он предлагал ей стать главным событием в его коллекции, кульминацией его извращённой карьеры, чтобы её месть была тем слаще, чем ближе она подпустит его к победе. Она медленно накрыла его руку своей. Её пальцы были холодными, его — тёплыми. — Договорились, Малек, — сказала она, и её голос звучал чуждо даже для неё самой. — Ведите меня на край. Но помните: я иду туда не для того, чтобы прыгнуть. А чтобы забрать с собой компанию. Он улыбнулся, и в этой улыбке была бесконечная, пугающая нежность. — До следующей недели, моя прекрасная Немезида. Готовьтесь. Дорога становится быстрее. Одри вышла из клиники, и её колено всё ещё горело от прикосновения. Слухи витали в воздухе, шелестели за её спиной. Она добилась первого публичного повреждения его безупречного фасада. Но победа была горькой. Он превратил её атаку в новый виток их извращённой интимности. Он смотрел на это как на ускорение, как на переход их «отношений» на новый, более опасный вираж.